ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ В ЛИТЕРАТУРЕ

Fotzhurn.jpg (4783 bytes)

Рисунок М.Златковского

В 1974 году, получив вызов на экзамены в Литературный институт, я купил учебник немецкого языка и свел с правой руки флотскую татуировку.

Первое впоследствии оказалось проблематичным, а второе... забавным. Забавным потому, что ситуация в то время в Москве походила на ситуацию “СПАСАЙСЯ — КТО — КАК — МОЖЕТ!”.  Бурное литературное море кишело разбегающимися по всевозможным шхерам спасательными

средствами. Флагман моего воображения, трехпалубный фрегат с гордым названием “СИНТЕЗ ПОЭЗИИ, ФИЛОСОФИИ И НАУКИ” на моих глазах стремительно погружался в пучину основного противоречия социализма: планирование производства и стихия рыночного спроса.

И печалью наполнилась душа моя.

Как ни грустно сознавать, выражение “поэзия должна быть” возведено у нас в методологический принцип. Его можно услышать и от молодого автора, и от маститого литературоведа. В разговорах о стихах мы сплошь и рядом пользуемся этим выражением. Вроде бы пустяк. Но некорректность посылки влечет за собой лавину недоразумений. Оказывается, поэзия нам уже что-то должна.

Все время должна, должна... Пока мы не привыкнем говорить “поэзия может быть” такой-то и такой-то (может быть злободневной, а может и не быть), и не просто говорить, а понимать как методологический принцип, литературоведческая дубина будет вдребезги разносить любые попытки обновления поэтического языка. А регулировщики от критики будут уверенно загонять по шхерам и фиордам “снующие джонки” поэтических образов. И насколько поэтический образ (как “дао, выраженное словами, не есть постоянное дао”) неуловим по своей сути, настолько он развязывает критику руки для любого вульгарного толкования. Зависимость здесь четкая. И планка уровня, на каком говорят о стихах, с каждой пятилеткой опускается все ниже. Как только не определяли мои стихи: “научные”, “металлические”, “модернизм”, “абсурдизм”, “гротеск”, просто “ерничество”!

Ни здесь, ни дальше не назову ни фамилий, ни издательств. Не из боязни нажить врагов. Из боязни свести общую беду нашу к частному случаю. В котором очень легко найти виноватого стрелочника, расправиться с ним и успокоиться: корень зла найден и вырван. “Идеология и психология застоя”, о которых на январском Пленуме оказал М.С.Горбачев, “казенщина и формализм”, в результате которых снизились критерии в оценках художественного творчестна”, — явление повсеместное. Это он. Редактор, заявил моему другу, когда тот принес в издательство стихи в моем переводе: “Мы вас никогда не будем печатать, потому что вы с Еременко модернисты”. Ничего себе конструкция? Просто с точки зрения формальной логики?

Разумеется, какие-то ориентиры нужны. Но откуда их взять, если у нас в один день забыли старое доброе понятие “школы”? Ведь при единстве творческого метода должно какими-то понятиями обеспечиваться в литературоведении и критике многообразие творческих индивидуальностей? В других искусствах понятие “школы” осталось и работает. А наши многострадальные критики вынуждены до сих пор изъясняться на жаргоне. Я чуть под трамвай не попал, когда вычитал в газете словечко “мастеровитый” писатель. Вроде еще не “мастер”, но уже “деловитый”, да? А раз нет терминологии, нет понятия школ и направлений, которые разграничивали бы поиски по стилевым признакам, молодая поэзия отдается на откуп разного рода спекулянтам от критики, каждый из которых волен безнаказанно обвинить кого угодно и в чем угодно: в пессимизме, в отсутствии корней, в элитарности... Даже в бесчеловечности. Один известный поэт обвинил на Московском совещании молодых писателей члена своего семинара в бесчеловечности. Это удобно делать, предлагая представителю одной школы платить по счетам другой. “Шура, заплатите за кефир!” И Шура платит. Или годами молчания, или псевдогражданскими стишками. Только у нас могла сложиться такая головокружительная ситуация: отставание языка описания поэзии прогнозирует отставание самой поэзии. Печатной, разумеется. Потому мы до сих пор не знаем ни поэзии концептуалистов, ни поэзии примитивистско-смирновского направления. Для них ящик еще не сколотили.

Но это пока, как говорят в Одессе, разговор “мимо денег”. Ведь мы пока говорили о тактике неприятия и подавления опубликованных стихов. Этой тактикой уверенно пользуются хранители своих нор и шхер. А кому они вообще нужны, их норы? “С нищих, что с них сжулить?” Никто уже давно не претендует ни на их, если можно так сказать, духовный багаж, ни на их нашивки вахтеров. А они все трясутся над этим багажом, опасаясь, одни, наверное, налетчиков от НТР, другие — классических погромщиков. Причем буквально. Один такой “любитель белозубых стишков” заявил, что я со своими метафорами способен совершить отцеубийство. Вот логика профессионального молодого редактора. На таком уровне приходится общаться. Они ревностно охраняют свою куцую духовность от НТР-реалий. Раньше-то они ее приветствовали, НТР, потому что понимали ее как дешевое нашествие пластмассовых ложек и телевизоров. Но — “не так страшен черт, как к нему влечет”!

Да. И опечалилась душа моя. Потому, что сейчас придется говорить о самом печальном. Конечно, многие оригинальные ощущения испытывает автор не тогда, когда удается напечататься. Напечататься — это полбеды! Самые потрясающие сцены разыгрываются на подступах. И здесь открываются такой театр, такой разгул цинизма и безнаказанности, такие типы, такое сочетание невежества и коварства, такие бездны человеческого падения, что дать полную картину под силу только перу гениального писателя. Может быть, я не прав? Категорично высказываюсь? Тогда пусть в меня первым бросит камень тот, кто ни разу не покривил душой, не пошел на поводу у издателя или не закрыл глаза на явную подлость. “Театральный роман” — идиллия по сравнению с тем, что творится в нашей редакционно-издательской практике. А здесь творится, я не боюсь этого утверждения, самое страшное — растление начинающего автора, еще нетвердо стоящего на ногах и впервые сталкивающегося со сферой жизни, которой он решил посвятить себя. Но он не подозревает, что законы существования в этой жизни специфические и некоторые ее моменты тщательнейшим образом скрываются от него. Более того, он может достичь определенных успехов, стать известным, но и сходя в гроб, остаться в неведении относительно того, какие тайные пружины движут аппарат, с которым он пришел в соприкосновение. Во всяком случае, видимая его часть примитивна. Но зато. надежна. Автор молод, чист и безгрешен. Аппарат опытен, давно отлажен, проверен на сотнях таких авторов и, хоть покрыт грязно-бурым налетом, работает безотказно, а грехи его столь велики, что он уже фатально не может работать по-другому, перестроиться, как говорят сейчас.

Автор, кладущий дрожащей рукой рукописи на столы редакторов, думает еще по наивности о том, насколько талантливы его стихи, и напечататься для него —утвердиться в своих надеждах. Аппарат (это так, молодой автор, это так!) видит за версту, не зная еще твоих стихов, талантлив ты или нет. И вопрос твоего печатания для него — вопрос двинуть или не двинуть пешку в той сложной игре, не на жизнь, а на смерть, какую он ведет. Автор талантлив — аппарат бездарен. Автор наивен — аппарат циничен. Автор циничен — аппарат наивен. Автор образован — аппарат безграмотен. Автор безграмотен — аппарат образован. Он отрегулирован безошибочно. Есть, такая серая точка на шкале, где автор и аппарат уравнены. Но в этом случае никто, ни от кого ничего не получает. Конфликта нет. Но чем талантливее автор, тем мощнее отталкивает его аппарат. И наоборот, чем посредственнее, тем аппарат сильнее притягивает. Гения аппарат не принимает вовсе, поскольку не принимает всерьез. То есть просто не замечает, он для него не существует. Так же, как аппарат не существует для гения. Он его тоже не замечает. Аппарат и гений не нуждаются друг в друге (просто гений создает новые структуры: Ломоносов — Университет, Пушкин — “Современник”, Высоцкий —магнитофонную культуру).

С тех пор как редакционно-издательская деятельность оказалась у нас перевернутой с ног на голову (автор для издательства, а не наоборот), инициатива оказалась в руках издателя. Литература всегда проигрывала в этом противостоянии. А бюрократический аппарат, “застаиваясь” (а я скажу — “сплачиваясь”), обнаружил тенденцию слить в одной инстанции три ипостаси: Автора, Редактора, Издателя (в лице рецензента поступающей рукописи). И вот, удачно “застоявшись”, он начинает противостоять всему живому в литературе. Известно, что у нас не готовят в достаточном количестве специалистов по редактированию. Еще немало редакторов, плохо подготовленных профессионально. 99 процентов рецензий пишутся очень приблизительно (“Дорогая Ира, Ваша муза слишком робка. С приветом, “такой-то”). Эти люди, неуверенные в своей компетентности, становятся перестраховщиками, И не надо много говорить о какой-то мифической “цензуре”. Зло не так привлекательно, как, может быть, кому-то хотелось бы. Годами работая по принципу “как бы чего не вышло”, они объективно поставили мощный заслон молодой литературе. Это факт, что об этот бетон разбилось предшествующее нам поэтическое поколение. Десятилетия бюрократический аппарат, кивая головой наверх: “Там не пропустят...”, вольно или невольно добился своего. Во-первых, он развратил большую часть нашего поколения (30-35-летних). Она разложилась тогда, когда изобрела эзоповский язык, явление безобразное тем более, что развило его поколение, пришедшее за “шестидесятниками”. Эти поэты так научились шифровать свое отношение к негативным явлениям, что “второе дно” исчезло, догадываться стало не о чем. Во-вторых, он наплодил массу безнравственных авторов (в одной руке ура-патриотические лозунги, в другой — ернические басни). В-третьих, он объективно спровоцировал “самиздат”, который не только погубил многие головы, но и расколол молодежь на этой почве. В-четвертых, он же, демонстрируя внутри литературного процесса во всем блеске коррумпирование общества, породил полудиссидентские настроения, отбивая чувство гражданской активности. Не отважившись и в шестидесятых хлебнуть крутого кипятка, до сих пор дуют на воду.

У них (критиков и издателей в одном лице) еще хватало цинизма 10-15 лет рассуждать глубокомысленно, есть молодая поэзия или нет! Стихи моих знакомых годами лежали в редакциях — поэзии не было. Недавно опубликовали подборки и книжки — три года не могут остановиться в дискуссиях, какая это поэзия, черная или белая, правая или левая. Сейчас будут пять лет перебирать 10-15 имен и — проспят (или загубят?) еще одну волну. Пора остановиться в говорильне хотя бы тем, к кому мы еще прислушиваемся, и просто помочь нам расчистить, не в статьях, а конкретно, как дворник с лопатой, все, что мешает тем, кто действительно молод. Кому сейчас по 18-20 лет! Они любят рассуждать о “серой” поэзии, которая “хлынула”. Эстеты! Серой поэзии они испугались. Всегда была “серая” литература! И будет. Это признак того, что общество на достаточном уровне культурного развития и демократии. Бог с ней, с “серой”, печатайте настоящую. А на деле они боятся вещей куда более привлекательных для их карьеры и зарплаты. Один поэт сказал на редколлегии, что нельзя печатать предлагаемую подборку авторов: это, мол, заметят на Западе. Запада он испугался. Да ни черта он не боится, ни Запада, ни Востока, ни Севера, ни Юга... Он боится, что просвещенная публика перестанет слушать его байки о том, как он пил водку с классиками советской поэзии. Почему они вовремя не испугались комсорга-десятиклассника, убившего подругу, чтобы сохранить свою карьеру? Не они ли развратили его ура-комсомольскими стишками, лакирующей литературой? За государственный счет. То Запада они боятся. То снежного человека боятся. А друг друга они не боятся, когда публично заявляют, что рок-музыка — это проявление “сатанизма”?

Сами воспитанные в обстановке редакторского произвола, они и молодежь приучили говорить с издателями “на пальцах”, все делать по знакомству. Вот и ходит автор вокруг редакции годами, заводит знакомства с метрами и влиятельными собутыльниками. Заискивает. Автор стесняется, побаивается. Потому у нас и не находит достойного художественного воплощения эта Тема. Может быть, в фильме “Голубые горы” что-то намечено... Ведь аппарат по сравнению с автором обладает большей “степенью свободы”: волен отдать рукопись “на заруб”, волен поставить в план, волен выбросить книгу из плана. И сколь бы ни вопили со страниц газет и журналов о “серой” поэзии, сколько бы ни мудрствовали, приходится согласиться с тем потрясающим фактом, что литературный процесс зависит не от литераторов и просвещенных критиков, а от конкретных маленьких людей, от бюрократической машины. Эти конкретные люди определяют и прогнозируют уровень и тенденции в литературе. Дикость — но факт. Это мы знаем, ответят мне, ухмыляясь, просвещенные критики. И знаем многое другое. Так в таком случае прекратите, отвечу я, тот стриптиз, который вы развели в прессе по поводу молодой поэзии. Молчите по крайней мере. Ведь это не мы разглагольствуем о “тенденциях”, о поколениях, которые “нашли” или не “нашли себя”, “отразили” или “не отразили”. Да я сейчас могу назвать десяток имен, которые украсят любую, повторяю, любую литературу (например, недавно заявившие о себе Н.Искренно, П.Смирнов, Ю.Арабов, А.Волохов...).

Принято говорить, что молодой литературе оказывается “неустанное внимание”. Не надо “неустанного”, просто обратите внимание! Ведь ясно же, что все эти Совещания, Семинары, Комиссии не служат главному: выявлению талантов. Даже недавний Форум творческой молодежи в Москве некоторые его организаторы попытались заорганизовать, влить в старое бюрократическое болото. То же самое делается с Клубом поэзии. Вели там и будут найдены новые формы работы с молодежью, то только через полное отъединение от редакционно-издательской бюрократии. В том виде, в котором этот аппарат сейчас существует, он или требует полного подчинения или провоцирует на бойкот. Приходится признать, что у Союза писателей нет опыта работы с молодежью. Факты — вещь упрямая. А они говорят о том, что за редчайшим исключением все обратившие на себя внимание книги невероятно долго, до безобразия, преступно долго мариновались в издательствах. Нужны кардинальные меры, которые гарантировали бы нормализацию обстановки. На десятилетия вперед! Нужна независимая Государственная коллегия рецензентов, неподведомственная редакторам и издателям. Нужен журнал, обеспечивающий гласность в деле защиты авторских прав. Нужен юридически полновесный орган — Профессиональный комитет литераторов. А нам вместо этого предлагают бесчисленные литобъединения и менторские рассуждения, что в литературу не входят валом, что это дело интимное. Она и будет оставаться интимным медленным самоубийством автора, если ему будут противостоять “валом”.

Мои заметки были бы неполными, если бы я не сказал здесь еще об одной вещи, с которой сталкивается молодой литератор. Это мой личный опыт, почему бы им не поделиться? Выше я говорил о понятии “школы”. Конечно, это несбыточные фантазии. У нас, на существующей почве, даже понятие направления не приживается. У нас нет направлений, есть антагонистические группировки. Не конкурирующие, отнюдь!.. И разделение здесь, увы, проходит совсем не по эстетическим или другим признакам. Не знаю, на какой уровень должна быть поднята гласность в стране, чтобы осветить этот факт хотя бы в сфере окололитературных интриг. Может быть, этот уровень и достаточен. Не знаю. Но любые разговоры о литературном процессе сегодня всегда будут детскими, если обходить эту проблему.

Меня мало волнует теоретическая подоплека вопроса. Я пишу о судьбе молодого литератора. И я вижу, как определенный круг писателей, критиков и поэтов, объявив себя держателями акций национальной идеи, насаждают политику травли в литературе. И активно пытаются воздействовать в своих интересах на молодежь. То, что им ничего не стоит поставить на одну доску выдающегося барда и популярную певицу, — это их личные трудности. Но то, как они оболванивают подрастающую смену, играя на самых непривлекательных чувствах, — это дело уже не личное. Не знаю, какой хитрой формулой они снимают противоречие между марксистским мировоззрением в одном кармане и ксерокопиями астрологических таблиц и прочей литературы — в другом. Я наблюдал, как молодой человек, входящий в литературу, через два-три года под их влиянием избавлялся от всяких противоречий и внутренних конфликтов. Разумеется, и творческих тоже. Как быстро ему, качающемуся на нестабилизированной палубе московской культурной жизни, быстро и грамотно подсовывали удобную теоретическую платформу. И как потом он с лицом, не обезображенным мыслью, удобно устраивался на ней: в одной руке публикации, в другой — нехитрый лозунг. Как быстро он переставал думать и интересоваться чем-либо, уверенно сводя любой спор на накатанную тему. До творчества ли тут! Ведь он — член некоего могучего клана, борец за идею, существование его оправданно. А то, что его в любой момент могут использовать как пешку в игре, как затычку, просто как закорючку подписи в кляузе, так это... Некоторые оказываются несообразительнее, они активно стремятся занять посты в редакциях и издательствах и, используя прикрытие более именитых, откровенно и целенаправленно стараются “не пущать” кого не надо на страницы журналов. Этот тип появился совсем недавно. Он тоже может написать свои “Двенадцать лет в литературе”. Эти люди уже способны на все. Они полностью сформировались в обстановке царившей коррупции и продажности. Они решили влиять на литературный процесс серьезно и основательно. Это уже не литература. Это мясорубка. Кому выгоден этот раскол, я не знаю. Знаю только, что талантливый человек в начале пути неизбежно попадает в ситуацию, в которой ему в жесткой форме предлагают выбрать: или — или. И от выбора зависит его дальнейшая судьба. И поэтому зачастую “гражданственностью” литературы называют элементарную “социальную рефлексию”. “Сапоги тачает пирожник”. Иначе и быть не может, если у нас писатель занимается проблемой поворота северных рек, прокурор пишет стихи, а поэт практикует траволечение...

к  с п и с к у