С О Д Е Р Ж А Н И Е :
БЕЛЫЕ ЛИЛИИ НА РОЗОВОМ ФОНЕ
ЭЛЕКТОРАТА
В МНОГОМЕРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ
ВЫБОРА
Я НИЧЕГО НЕ ВИЖУ, Я НИЧЕГО НЕ БОЮСЬ
Маленький
путеводитель по Атланте
для тех, кто не летит на Олимпийские игры
МАЛЕНЬКИЙ
ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ДЕКАМЕРОН
У МОЕГО СЫНА
ЛИЦО КАВКАЗСКОЙ НАЦИОНАЛЬНОСТИ
Когда умер Сталин, меня тут еще не
было. Согласно семейной легенде, мама моя, которую незадолго до того выгнали с
работы на всенародной волне борьбы с безродными космополитами, во-первых,
безутешно разрыдалась, а во-вторых, не зная, как бы еще выразить скорбь и
значимость момента, почему-то велела моему мирно болевшему корью старшему брату
встать в его детской кроватке по стойке «Смирно!»
Так бы и стоял он по сей день все в той
же стойке, если бы не пришел вскоре отец из секретного своего института и не
спросил, увидев суровую позу родного сына, что случилась.
- Сталин умер, - сказала мама, утирая
слезы.
- Идиотка, - сказал папа.
Не знаю, был ли в этом отцовском
замечании, о котором не раз с удовольствием рассказывала мне мама, некий
преддиссидентский тираноборческий смысл, или просто сына стало жалко, да и не в
том дело.
Ибо не начал бы я ворошить эту старую
семейную историю, если б на следующий же день после этого инцидента мама не
поехала со своей лучшей подругой через всю Москву в модное ателье «Люкс» на
Кузнецкий мост - заказать себе наконец-то роскошное платье из трофейного еще
крепдешина. В этот знаменитый
«Люкс» попасть было
совершенно невозможно,
и лучшая подруга записала ее по
блату в очередь
за
три
месяца до того. И вот настал великий день, и мама с подругой поехали на
Кузнецкий... В приподнятом настроении, в предвкушении долгожданного платья, с
отрезом крепдешина, пропахшим нафталином после почти десятилетнего заточения в диване, они не обращали внимание на
странную пустоту московских улиц... Только войдя в ателье, где в абсолютной
тишине и полном отсутствии клиентов сидели приемщицы с красными глазами, они
слегка отрезвели и наконец испугались.
- Вам чего? - мрачно спросила главная приемщица.
Тут-то мама, еще вчера рыдавшая навзрыд
и чуть не рвавшая в отчаянии свои прекрасные волосы, сообразила наконец, что в
стране - великое горе и траур, и только враги
народа (т.е. как раз она с подругой) могут спокойно, а может и с тайной радостью идти
заказывать в ателье «Люкс» новое шикарное платье.
Взяв ничего не понимающую подругу за
руку, она пулей вылетела из злосчастного «Люкса». В общем, все обошлось.
Почему же мне вдруг вспомнилась эта
семейная легенда? Потому, наверное, что похоронил
я маму в Вострякове ровно десять лет назад.
_____________
А еще я всегда об этой байке вспоминаю,
когда ругают наших социологов за подтасовки данных и ошибки в политических
прогнозах. По недоверию в народе, по количеству насмешек и проклятий социологи
наши могут соперничать разве что с синоптиками. И те всегда врут, и эти.
А в чем, собственно, виноваты наши рыцари бедные общественного мнения? Нет, думаю не в том, что врут преднамеренно, а в том, что хотят привить свою оранжерейную имени господина Гэллапа социологическую розу к советскому дичку. Вспоминая маму мою любимую, рыдавшую по смерти тирана и на следующее же утро помчавшуюся за новым летним в белых лилиях на сиреневом фоне платьем, спросим себя сами - ну кто же в России за месяц до выборов знает, за кого он будет голосовать?
А если и знает, кто ж вам правду
скажет?
Да еще за так? А не за так - тем
более... Вот в этом-то вся закавыка, а они, наивные, все гнут свое - зондаж,
рейтинг, респондент, электорат.
___________
Кстати, электорат... Ну неужто народ наш не вставит такое
крутое словцо в какую-нибудь похабную частушку?
___________
Муж одной из моих коллег, бывший
крупный советский аппаратчик, а ныне преуспевающий бизнесмен, увидев еще один
телерепортаж о том, как сбывается вековая мечта: вот приедет барин, барин нас рассудит, то
бишь об очередном высочайшем даровании субсидий случайно подвернувшемуся на
пути детскому садику или военному заводику, подытожил:
- Все, хватит, голосую за коммунистов...
И никакие доводы жены, как то: эта
барская милость поперек бюджета и есть не что иное как коммунистические методы,
да и вообще, ему ли, бизнесмену, живущему сегодня в десять раз свободнее и
лучше, чем в аппаратном прошлом, за это самое прошлое голосовать - успеха не
имели...
- Ведь так и проголосует, - обреченно
констатировала коллега, - уж если шлея под хвост попала...
___________
...В коридоре начальной школы под Парижем
я увидел какие-то конструкции
совершенно непонятного предназначения...
- Это кабинки для голосования, только не взрослые, а детские, - пояснила мне очень серьезная директорша,-
во Франции скоро выборы, ребята тоже об этом что-то слышат, и мы всегда
используем такие моменты, чтоб объяснить им смысл демократических процедур. Вот
и устраиваем завтра школьную игру-выборы.
Сколько еще заплатит Россия за
отсутствие такого хотя бы начального образования?
___________
В день выборов увязался за Франсуазой
на избирательный участок - интересно было, как это у них происходит. Кстати, тоже в школе. Франсуаза сказала, что еще дедушка ходил
сюда голосовать. На участке объяснили, что я из России - хочу посмотреть, как
это происходит.
Мне любезно-безразлично разрешили.
Франсуаза предъявила документы, прошла в кабинку - кого-то вычеркивать. Я пошел
за ней, но перед входом в кабинку меня остановили. Я гну свое: что из России,
что разрешили, etc...
- Конечно, мсье, пожалуйста, смотрите -
но в кабинку каждый заходит только
один, мы не пускаем даже мужа с женой. Никто не имеет право влиять на выбор,
никто не имеет права знать, как кто проголосовал - голосование тайное.
Урну человек с дартаньяновскими усами
почему-то держал в руках. В тот момент, когда Франсуаза бросила бюллетень, ей
дали какую-то амбарную книгу - расписаться. Так они добиваются точного
соответствия между числом проголосовавших и количеством бюллетеней в урне.
Больше всего запомнилось, что даже урна
была абсолютно прозрачной - как правила голосования, полные французского
картезианского рационализма.
___________
К соседям, сколько помню, всегда
снимавшим на лето дом в деревне у бабы Мани, эта самая баба Маня приехала на
недельку погостить. Невеселыми были бабы-Манины рассказы про деревенскую жизнь...
- А за кого ж ты, баба Маня, на
выборах-то в Думу проголосовала?
- Как за кого? Ясное дело - за
Черномырдина.
- Чего ж ты за него голосовала, если в
деревне все так нескладно?
- Уж больно его по телевизору хвалили...
___________
Прочитал действительно интересную
социологическую статью - как раз об этом самом нашем электорате.
Авторы
- Мария Волькенштейн и Валидейта Янкелович. К середине статьи понял, что Мария
Волькенштейн - это моя одноклассница Маша, а Валидейта Янкелович - американская
социологическая фирма.
___________
Все-таки мне почему-то страшно
захотелось узнать, прямо по-детски - за кого голосовала Франсуаза? За обедом на
мой прямой, хотя и как бы шутливый вопрос, неожиданно получил достойный ответ
ее мамы:
- Наша семья всегда, еще с начала века,
голосует за социалистов.
Франсуаза преподает математику слепым
детям в школе, где учился еще Луи де Брайль. Ее
мама - пенсионерка, бывшая учителка, только что из разговора со мной с
удивлением узнавшая, что Сибирь, оказывается, это не отдельное государство, а
часть России. Дом Франсуазы - чопорно-консервативен, и я понимал, что в таком доме не обойтись без идеалов и традиций. Тем
забавнее, что идеалы эти социалистические...
___________
Не забыть этого поддатого мужика из Нижнего, который на выходе с избирательного участка (тогда выбирали в Думу и губернатора) на вопрос тележурналиста, за кого он проголосовал, ответил: за Немцова и за Жириновского.
И тут же солидно обосновал свой
выбор!
___________
В тот же вечер на приеме в совсем другом, скорее богемном парижском доме, где со знанием дела обсуждали достоинства предложенного на аперитив шампанского и выдвинутых партиями кандидатов, где нарочито громко шептались о том, будет ли сегодня фирменный десерт хозяйки: груши в шоколаде, все же мужья, испытывая некоторую уязвленность из-за того, что и в самом деле не видели, как голосовали их жены, много иронизировали по этому поводу, и на мой вопрос - неужели жены им так и не сказали о своем политическом выборе, ответствовали в духе раннего Мопассана: ну кто же верит женщинам на слово?
Меж тем, с нашей-то колокольни, ну
какая им в сущности разница, победят ли их
социалисты
или же их консерваторы? ___________
Ну вот. Когда редактор газеты позвонил
и предложил быть этим самым, как его, колумнером,
то
бишь писать о чем ни поподя, сам ему поставил условие - никакой в колонке не
будет политики, никаких выборов...
И на тебе...
___________
20 мая
1996
В МНОГОМЕРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ ВЫБОРА (Новая газета. №21. 1996)
Я мирно сидел с опухшим коленом в кабинете
ушедшего куда-то хирурга, как вдруг туда влетело существо невнятного пола,
возраста и вероисповедания, и одним махом разделило мою жизнь на две части -
ту, никчемную, что была, и новую, прекрасную жизнь, которая меня ждет, если я
немедленно куплю - совсем недорого -
набор из трех сковородок со специальным покрытием и бесплатным (Вам повезло,
сегодня юбилей нашей фирмы, мы делаем Вам подарок) многокрасочным буклетом,
рассказывающем, как приготовить всяческие деликатесы - правда, на немецком
языке.
Надо сказать, мои кулинарные университеты
начинаются и заканчиваются омлетом, и никакого представления о том, нужны ли
нашему дому сковородки и если нужны, то какие именно, я не имею.
Что не помешало мне сделать навязанный
невесть кем и зачем выбор и купить-таки набор этих злосчастных сковородок. К
полному изумлению как жены, так и отсутствовавшего не более пяти минут хирурга,
который застал меня на том же месте и в той же позе, но с тремя сковородками в
руках...
* * *
Но
я не о выборах. О выборе.
Выбор
был - раза два. Два раза. Раза два на моем пути вдруг раздваивалась трасса, сам
решал, куда мне пойти, - написал жесткий Борис Слуцкий, имея в виду, ясное
дело, выбор внутренний, собственный, извините за выражение - экзистенциальный.
В то время как регулярно напарываешься на
выбор абсолютно ненужный, навязанный извне, перед которым почему-то всегда
беспомощен и почему-то всегда должен...
* * *
Но как же все-таки хочется прибиться к
решительному да! или к не менее решительному нет!
Ох уж эта привычка к единственности ответа.
Большим завоеванием хрущевских оттепельных времен считались дискуссии типа: Что бы ты взял с собой в космос? Выбирать
при этом предлагалось между двумя объектами - веткой сирени и томиком
Евтушенко...
Про ветку сирени у Пьецуха вычитал, а вот на
излете легендарных дискуссий про физиков и лириков сам имел честь какую-то
позицию со взором горящим отстаивать. Какую? Бог весть.
Увы, отвечать на любой вопрос да или нет (или на худой конец да-да-нет-да)
все еще кажется нам свободой, хотя при этом многомерное пространство жизни
жульнически подменяется магнитиком с двумя полюсами - плюсом или минусом.
Родина
или смерть? Чет или нечет? Быть или не быть? Ты за веревку или за канат? Ты за
большевиков или за коммунистов?
* * *
Только не надо думать, что такое давление на
психику - это сугубо наши дела. Когда
каждый вечер многократно сообщается, что
новое поколение выбирает пепси, природное вольнодумство протестует,
но максимум, что хочется крикнуть:
- Нет, я больше люблю коку!
Но даже если квас или зубровку, почему не
фарцовку? не тусовку? не конституцию? не севрюгу с хреном?
* * *
Кстати, в этом школьном приколе про веревку
и канат предполагались советская винтовка и фашистский автомат или же наоборот,
фашистская винтовка и советский автомат (в зависимости от ответа). Не
предполагалось только, что все эти исторические реликвии могут оказаться не
совсем антонимами...
* * *
В последнее время всеми кому не лень
эксплуатируется бессмертный образ буриданова осла - понятно почему. Хотелось бы выступить в защиту животного. Быть
может, выбор-то он так и не смог
сделать вовсе не от природной застенчивости и нерешительности, а потому, что и
ему выбор был навязан, а хотелось
чего-то совсем иного...
* * *
Когда сыну было около года, он, разумеется, плохо ел, т.е. не мог сожрать все то,
что в него запихивала ошалелая мама и не менее ошалелая бабушка. Жена
пожаловалась врачу на плохой аппетит сына, кстати ныне, семнадцать лет спустя,
не моргнув глазом съедающего все мое школьное жалование (что, отметим, в равной
мере характеризует как аппетит сына, так и учительскую зарплату).
Совет врача был явно не из тех, что
публикует журнал “Здоровье” или доктор Спок:
- Вы знаете, что я сама делала в таких
случаях? Брала дуршлаг, втыкала в дырочки спички, по очереди их зажигала, и,
когда сын, обалдевши, открывал рот, забрасывала ему кашу!
Отмечу для молодых мам - метод на редкость
эффективен.
И надо сказать, этот гениальный в своей
простоте рецепт по-своему универсален. Что такое, например, масс-медиа, если не
эти самые горящие спички в дуршлаге?
Только варежку отвесишь - тебе ложку манной каши, а ты и не заметил, как
переварил...
* * *
Все-таки скромное обаяние рекламы скрашивает
невыносимую легкость нашего бытия. Млею - когда вкрадчивый, с придыханием голос
заводит что-то этакое про рассвет,
солнце, алый парус и далее:
- Ты
увидишь прекрасного принца. Он прийдет к тебе, Ассоль, и увезет тебя в
волшебную страну!
И
особенно хороша Радиоассоль, бодро восклицающая в ответ:
- И я
буду готовить для него еду в посуде “Цептер”!
* * *
Бедный романтик Александр Грин, культовая,
между прочим, фигура 60-х годов, в гробу, небось, переворачивается в своем
Старом Крыму не менее трех-пяти раз на день, когда про этот “Цептер” вещают.
Остается надеяться, что украинские самостийники глушилки поставили...
Полушутя позвонил Александру Ткаченко,
директору ПЕН-центра, который (ПЕН) как бы борется за права и честь писателей.
Не оградить ли, однако, заодно и классика?
* * *
Двадцать лет работаю в школе и все не могу
привыкнуть к этому обыкновенному чуду: каждый год полсотни карапузов абсолютно
произвольно делятся перед первым сентября на класс “А” и класс “Б”, и тут же
появляется ревнивое соперничество и взаимное недоверие ашников
и бэшников!
А если
и объединяются, то против другой
параллели, другой школы, другой,
другого, других...
* * *
О блаженные советские времена, когда слово,
а тем более поэтическое, еще что-то значило... На знаменитой поэтической студии
Кирилла Ковальджи опять прочли что-то не то. За стихи у нас убивают. Значит - боятся. Поэзия - это власть. Так
говорил Мандельштам. Конечно, в 80-х за стихи не убивали. Однако все еще
побаивались. И вызвали Ковальджи в партком. Я - абсолютно беспартийный староста
студии, последовал за Кириллом. Не вспомнить потоки идеологических обвинений,
вылитых на наши головы. Будучи не меньшим демагогом, я уже готовил свое
ответное Нет! Но Кирилл меня опередил,
задав в ответ на все обвинения только один вопрос: Ну и что? ...и каким-то непостижимым образом вывел грозный диалог
из навязанной идеологической плоскости в то самое многомерное пространство
жизни, где даже партком чувствовал себя уже совсем не столь уверенно...
* * *
Как заметил один диссидент, борьба с
тоталитарным режимом была спасением, она отвлекала - мешала ужаснуться перед
бездной...
* * *
Мир
ловил меня, но не поймал, - так, кажется, написано на могиле Григория
Сковороды. Как это ему удавалось?
Я НИЧЕГО НЕ ВИЖУ, Я НИЧЕГО НЕ БОЮСЬ
(Новая газета. №24. 1996)
Я полагал, что Пушкинская площадь вместе с
хрестоматийным памятником, давно уже живущим как бы вне эстетических категорий,
как какой-нибудь Медный всадник или
даже Рабочий и Колхозница - привычны
ко всему. Прежде всего, какая столица мыслима
без излюбленного места свиданий, без своего фонтана Сен-Мишель, без
своей стрелки Васильевского острова...
Однако не только влюбленные предпочитают встречи близ национального
гения. Ни начало, ни конец века не обошлись без баррикад у ног поэта - их
строили здесь и в 1905-ом, и в 1993-ем.
С чисто московской способностью адаптировать
любые архитектурные несуразности, Пушкинская площадь связала воедино редкого
благородства памятник с помпезным сквером за его спиной, с вазонами и фонтанами
в имперском духе, переходящими в хилый авангардный изыск шестидесятых годов -
кинотеатр “Россия” с его лестницей, перекинутой через проезжую часть как трап
непосредственно к Пушкину.
Добавим ко всему этому простодушный кич чуть
не крупнейшего в мире “Макдональдса”, небезопасное подземелье под ногами поэта
- с нищими, певцами, ворами, проститутками и торговцами чем ни поподя, не
забудем и непременное провинциальное семейство, которое все так же снимается на фоне Пушкина - и птичка вылетает...
* * *
Вот
это самое семейство и взирало с неподдельным изумлением на подиум, выстроенный
вдоль всего сквера и ловко обтекавший упомянутый фонтан. Там фланировали
какие-то безумные, несуразные авангардные модели на показе, устроенным галереей
моды и стиля АЗ’ART под предводительством легендарной Инны Шульженко вечером 16
июня аккурат накануне выборов.
Заявленный в качестве ведущего
небезызвестный Basil Grigoriev (“Куклы”) - отсутствовал, бежав не то проливного
дождя, не то выборов. Присутствовал же
легион неких квазиомоновцев, отделявших назойливых мух-обывателей от котлет
московского бомонда. Среди мух помимо приезжего семейства отметим молодежные
группки неясной социо-половой
ориентации, среди котлет - неутомимого основоположника Славу Зайцева в
роли эдакого китайского мандарина: под огромным зонтом, который влачил за ним
какой-то топ-модель.
* * *
Это был первый приезд американских учителей
в нашу школу. Железный занавес стал полупроницаемым, сюда уже можно было,
отсюда - еще нет. Заокеанские коллеги, изумленные уровнем знаний по
математике-физике-химии, сами предпочли провести уроки по не совсем понятным
дисциплинам. Один, например, попросил третьеклассников дать описание клоуна.
Еще в форме, еще с октябрятскими звездами,
еще напуганные напористыми янки и синхронным переводом, третьеклашки молчали насмерть, несмотря на ослепительную улыбку и неизменную
о’кей-реакцию
учителя в ответ на любое детское слово.
Пауза становилась убийственной... Наконец,
одна девочка осмелела:
- Я
представляю клоуна улыбающегося, с красным носом (О’кей!), в большом блестящем костюме (О’кей!) в белый горошек (О’кей!).
Мгновенно оценив эти три о’кея, еще одно
дитя с нашивками командира звездочки подняло руку, встало и уверенно
отчеканило:
- А я представляю себе клоуна улыбающегося, с
красным носом, в большом блестящем костюме (на миг задумался)... в синий горошек!
Конечно, гость и тут не удержался от о’кея,
но прозвучало это как-то неубедительно... Ибо
этот из молодых да ранний карапуз в лучших традициях советской педагогики ждал
заслуженного поощрения за зеркальность отображения, за равнение на, за шаг в сторону
- расстрел.
* * *
И вот ровно десять лет спустя после
описанного эпизода я балдел от свободы и фантазии совершенно сумасшедшей, от
детской коллекции “Полистилистика”, представленной дизайнерами от 3 до 15 лет
(взрослый куратор - Михаил Лабазов). Жаль, того симпатичного штатовского
коллеги не было рядом...
Поскольку описать коллекцию все равно
невозможно, просто приведу названия объектов, которые продемонстрировали сами
юные авторы во время дефиле: костюм сборщика дождевой воды, защитный
костюм от падения тяжелых вещей, сапоги весенние для глубоких луж (огромные
сапоги степенно двигались по подиуму, автор был ловко спрятан внутри), костюм для маскировки среди роботов и
наконец, седло на папу с навесом от дождя
с двумя фарами ближнего света (седло демонстрировалось вместе с папой).
Только не надо думать, что это все те же
пионерлагерные карнавальные затеи, только в новой, авангардно-демократической
облицовке. От секонд-хенда королев полей
и котов в сапогах эти объекты отличаются так же, как
отличаются полные света, запаха и вкуса
детские рисунки от их же творений, выполняемых на специальных уроках, где тщательно, по всем правилам наносят унылую штриховку
на морковку.
* * *
Полистилистика
- это когда одна часть платья из голландского полотна соединяется с двумя
частями из пластилина, а остальные части вообще отсутствуют... - писала
Нина Искренко в своем программном стихотворении, ставшем эпиграфом не только
этой детской коллекции.
АЗ’ART учредил даже Орден полистилистики “за
самое гармоничное совмещение несовместимого в одном творении или человеке”.
* * *
Но вернемся к незабвенной заре перестройки.
Помню, по дороге из школы домой увидел афишу выставки в одной из свежеоткрытых
тогда полуподвальных галерей: "Авангард Киевского района". Зашел.
Готов был ко всему, только не к тому, что увижу действительно авангард Киевского района. Сальвадор
Дали Киевского района соседствовал с Ивом Танги Киевского района. Пожалуй, этих
было поболе, нежели Кандинских и Малевичей Киевского района, и уж совсем мало
было Филоновых Киевского района - в силу, очевидно, большей трудоемкости
исполнения.
Вот тогда-то я и понял, что наступил конец
прекрасной эпохи. Что сама по себе принадлежность к авангарду, андеграунду,
постмодерну, к чему-то еще такому,
больше не является знаком качества - в отличие от тех уже легендарных времен,
когда была игра и мука нескольких одержимых, которых если что и спасало от
компетентных органов, так это только очевидный прибабах.
Теперь такого авангарда Киевского района
пруд пруди - в галереях, салонах и на рынках. За это платят, это печатают, это
покупают, это даже не то, чтобы ультрамодно, скорее надежно, как покупка щенка
из хорошего дома, от родителей с родословной.
И вот тут-то и возникает вопрос о масштабе
личности, точнее - о личном масштабе автора.
* * *
О
дизайнере-художнике-графике-модельере-перформансисте Андрее Бартеневе, как и о
дизайнере-художнике-графике-модельере-перформансисте Петлюре (Александре Ильиче
Ляшенко) едва ли не каждую неделю какое-нибудь средство массовой информации да
вспоминает... Посещение новой
мастерской Петлюры на Петровке (не говоря уж о его легендарном сквоте), как и
радостное бытие Бартенева в мастерской на Таганке описываются многочисленными
журналистами в той неистребимой интонации, которая сопровождала репортажи о
приезде к Шолохову в станицу Вешенскую, а несколько позже - к Солженицыну в Вермонт. Легенды Бартенева и
мифы Петлюры, двух культовых персонажей светской хроники, заменяют внятный
культурологический диагноз.
Кстати, и само словечко сквот, то бишь помещение, заселенное без соответствующего
разрешения, возникло в русском языке не иначе как в связи с появлением и
последующим разгоном “Свободной Территории” Петлюры на Петровском бульваре...
АЗ’ARTу удалось представить не столько самих
Бартенева и Петлюру, сколько фрагменты коллекций эти двух несомненно
талантливых художников, полураздавленных собственным имиджем. И они, и сама
Инна Шульженко с ее рискованным и блистательным опытом материализации графики
изысканно-порочного Обри Бердслея, мужественно выдержали соперничество с haute
couturе’ом детского творчества.
Что, согласитесь, немало.
* * *
В Ницце, близ античных развалин, в роскошной
вилле XVII века Каса дель Падроне, где жил вкусивший прижизненной славы Анри Матисс, нынче его музей, полный почтительности к каждому мемориальному чиху
великого маэстро и бывшего ниспровергателя. Музей, надо признаться, тягостный,
как гражданская панихида. Рядом, в куда
менее туристском Вансе, есть маленькая часовня (chapelle) - авторская работа
того же Матисса, полная его воздуха, света его витражей, его безумной, почти
языческой радости жизни.
Парадоксально, но и Бартенев, и Петлюра уже
создали свои мемориалы. Дело за маленькой chapelle.
* * *
Семилетний Илюша Барышев, практически ничего
не видя сквозь прорези своего футуристического костюма для маскировки среди роботов, перед выходом все твердил
шепотом сам себе: “Я ничего не вижу, я ничего не боюсь” - и пошел по помосту.
Илья прав - пока мало что просматривается
впереди. Но может и нам повторить эти слова вслед за ним?
* * *
Солдат в троллейбусе - издалека, с передних сидений, полуобернувшись, внимательно рассматривал мой портфель. Как будто изучал. Вчитывается (догадался я), переводит английский текст: U.S./Russia Joint Conference On Mathematics Education, October 3-6, 1993, Moscow. Отметил, что даже солдаты интересуются английским, и тут же придумал ему судьбу: студент-шалопай, отчисленный за неуспеваемость и не откосивший от армии. Однако вчитывание в портфель затягивалось и становилось тревожным. Чего он хочет? Может, его притягивают даты конференции, 3-6 октября 1993 года, точно совпавшие с датами путча?
Наконец я понял - солдат вчитывается в девушку, сидящую передо мной. Как-то даже не нахально, а просто долго, пристально, подробно...
А портфель лишь слегка задевает почти материальную ось этого вечного взгляда.
* * *
Конференция открылась в воскресенье, потому в гулком и навороченном здании Академии наук (которое с золотыми затеями на крыше) кроме нас никого не было. Общую бессмыслицу всех торжественных открытий оживила только раздача упомянутых портфелей и смутно-заманчивые слухи о грядущем банкете в ресторане Дома архитекторов (разумеется, не для всех, но Вы...).
Там же, на открытии, мы договорились с Татьяной Витальевной, учителем-методистом из Ханты-Мансийска, о встрече во вторник в моей школе - надо было передать необходимые ей материалы по факультативам.
Однако последовавшие в тот же день памятные всем события полностью стерли из моей памяти эту договоренность. К тому же в школе, находящейся в нескольких минутах ходьбы от Белого дома, все занятия были отменены.
В пятницу, после всего - после штурма Останкино, призывов Гайдара, баррикад у Моссовета, всемирной трансляции расстрела парламента, толпы зевак на мосту и на набережной, ночного прохода боевиков через наши дворы к Никитским воротам - звонит мне Татьяна Витальевна:
- Е.А., мы ведь на вторник договаривались, а вас не было в школе, наверное, вы забыли...
- Бога ради, извините, Т.В., но школа все эти дни была закрыта, а я и не знал, как вас предупредить. Кстати, вы-то как туда добрались? - спросил я, сообразив, что Филевская ветка метро не работала, а других путей, кроме метро или... того самого моста, откуда танки стреляли по Белому дому - в мою школу в общем-то и нет.
- Добралась... В метро объявили, что ваша ветка закрыта, ну я и пошла к этому мосту. Ой, вы знаете, мне так повезло! Там ведь уже были танки, оцепление, какая-то стрельба и неразбериха, но через мост еще пускали, а только я перешла - его и перекрыли, и танки начали стрелять.
* * *
Много потом писали о путче, о феномене зевак, которые стояли и смотрели на весь этот ужас. А мы по телевизору смотрели на них. Воистину, как во французском анекдоте, наблюдение за наблюдателем - 30 франков.
Но я о другом, о Татьяне Витальевне из Ханты-Мансийска, которая шла под грохот каннонады и далее по тексту - причем в самом прямом смысле слова, шла сквозь танки, готовившиеся к штурму, потому что ей позарез нужны были методические разработки для факультатива по математике!
Вообще говоря - безумие. Какой факультатив, когда в центре Москвы одна ветвь власти сражается с другой, используя боевую технику?
Радоваться этому безумию или все-таки пугаться - не знаю. Чего в нем больше - целеустремленности? или профессионального фанатизма? самотверженности? или все-таки зомбированности? Бог весть.
Знаю только, что если бы не это педагогическое безумие, нашей российской школы (где нет денег не только на ремонт и на учебники, но и на зарплату учителям) вообще уже не должно было бы существовать. Что еще может заставить моих коллег, не все из которых дождались даже грошовых своих отпускных, первого сентября вернуться в школы и начать уроки?
* * *
Жоэль, преподающая русский язык и словесность в парижском лицее Элен Буше, позвонила из Питера, куда она привезла своих лицеистов на достоевские белые ночи. Однако, по ее словам, самое большое потрясение молодые парижане испытали не от колдовских белых ночей Северной Венеции, а от атмосферы обыкновенного выпускного вычера в школе, которая их принимает.Выступления снисходительных выпускников, чувствительных учительниц и благодарных членов родительского комитета, наспех подготовленный капустник, море цветов, всеобщие песни под гитару, прощание со школой на рассвете, короче, все то, что привычно и очевидно для всех, закончивших самую нашу среднюю общеобразовательную школу - совершенно невероятно для французских лицеистов, у которых отношения со школой, с учителями куда формальней и функциональней.
* * *
Только что вернулся из Ярославской летней математичесской школы, где читал лекции. Раиса Ивановна, учитель местной гимназии, до последней минуты не могла найти деньги на путевки ребят в санаторий, на базе которого и проводится эта самая матшкола. А деньги, надо сказать, санаторий в этом году содрал действительно несусветные, непропорциональные никому и ничему. Так что на будущий год школу придется проводить где-нибудь в Турции или, скажем, в Египте: дешевле обойдется.
Придя уже буквально накануне открытия матшколы на какое-то очередное заседание какой-то очередной комиссии, Раиса Ивановна все-таки нашла, выпросила, выбила необходимую сумму. Деньги перевели в местное ОНО (люблю эту неслучайную аббревиатуру отделов народного образования), где ей сказали: мы вам их не отдадим, у нас и без того полно летних школ, лагерей разных, всем нужно.
...Все же как это приятно и привычно: по собственным понятиям о справедливости делить то, что достал, добыл, нашел другой. В конце концов половину суммы перевели санаторию.
* * *
По опубликованным данным, в США благотворительность распространяется прежде всего на образование (почти 40%), а уже потом здравоохранение, культура, спорт и т.д.
У нас - с точностью до наоборот. Благотворительность в России в последнюю очередь идет на образование (5%), а лидируют спорт и культура. Если еще учесть, что когда юная певица томно представляет свою солнцевскую крышу: “Познакомьтесь: мой друг и спонсор” - это тоже благотворительность в культуре...
* * *
Даже при мировых ценах за путевку еда в ярославском санатории какая-то неистребимо советская, принципиально невкусная - хотя продукты вроде бы нормальные, свежие. Все тот же компот из листьев сухофруктов.
Какая сволочь утвердила эти бессмертные общепитовские нормативы и рецепты? Почему венгерский МИД до сего дня не разразился нотой протеста по поводу нашего столовского гуляша, равно оскорбляющего мой желудок и их национальную гордость?
* * *
Все. Хватит. У Татьяны Витальевны, у Жоэль, у Раисы Ивановны, да и у меня тоже - каникулы (наконец!).
Можно немного расслабиться, хотя в каком бы дремучем лесу мы ни гуляли, в каком бы уютном кафе ни болтали с друзьями за кружкой пива, в какой бы ни сели поезд (автобус, самолет, теплоход, космический корабль, оленью упряжку) - неминуем вопль жизнерадостного троешника:
- Здравствуйте, Раиса Ивановна! Вы тоже здесь отдыхаете? Пап, познакомься, это наша математичка, ой, то есть это наша учительница математики!
Маленький путеводитель по Атланте
для тех, кто не летит на Олимпийские игры (Новая газета. №26.
1996)
Американские города как бы специально
созданы для того, чтобы избавить москвича от комплексов. Вот уж где что ни
город - воистину большая деревня с несколькими небоскребами, составляющими деловой центр и плавно
переходящими в море разливанное разных, но скорее одинаковых домиков со
стрижеными зелеными лужайками. То здесь, то там мелькают авангардистские
маковки сорока сороков небольших церквушек, не считая десятков мечетей и
синагог. Ориентация самая разная - от суперправоверных до сверхлиберальных, в
какую именно церковь ты ходишь, в какого бога веришь - не столь важно. Лишь бы
был к чему-то приписан.
Местное население по-крестьянски
бесхитростно, улыбчиво и простодушно, приветливо здороваются с любым
незнакомцем. Роль русских деревенских бань с парной успешно заменяет
пятиминутная прогулка у дома, после которой даже ночью возвращаешься мокрый,
красный, распаренный, и особенно остро ощущаешь приятную прохладу продуваемых
кондиционером сеней.
Как всем известно, смотреть в провинциальной
Америке ну просто совсем нечего, историю в этой стране ввиду почти полного ее
отсутствия заменяет география. Впрочем, если все-таки отыскивается какой-нибудь
бендеровский стул из гарнитура мастера Гамбса - он воспринимается американцем
как осколок античного Колизея и занимает достойное место в музее.
Однако, несмотря на вышесказанное, осмелюсь
предложить вашему вниманию несколько субъективно отобранных вполне
экскурсионных объектов столицы летних Олимпийских игр.
* * *
ОБЪЕКТ № 1. Домик Эпштейнов. Михаила Эпштейна, первого идеолога нашей
литературной новой волны, нетрудно
обнаружить в телефонном справочнике Атланты. Michael’ов Epstein’ов пруд пруди,
а вот Mikhail - odin. Домик его - как подъедешь на вороной “Тойоте” -
средненькое американское домишко, с лужайкой, терраской и прочими прибамбасами
общества потребления прибамбасов. Шаг за порог - и ты в неистребимом московском
кухонном бардаке в объятиях хозяина и его неисчислимых детей.
Таким образом, вход в Эпштейново логово
представляет собой как бы коврик на стене у Папы Карло. С какой стороны при
этом Страна Дураков, а с какой - Страна Чудес, каждый волен решать
самостоятельно.
Заснул я ближе к рассвету - в ученом
кабинете, под грудой умных книг, чтобы наутро рассказать славистам Университета
Эмори про судьбу поэзии в прозаическом
мире.
* * *
Слависты, они свое дело знают туго.
Цитируешь бессмертную поэму “Москва-Петушки”: “Я считаю, что пост президента должен занять человек, у которого харю с
похмелья в три дня не уделаешь. А разве такие есть среди нас?”, говоришь о
поразительной актуальности классического текста, и напарываешься на вежливые
вопросы: кто такой Веничка Ерофеев? что означает харю с похмелья в три дня не уделаешь? как это перевести на
английский? И причем тут президент?
И впрямь - ну как все это перевести на
английский? И причем тут президент?
* * *
ОБЪЕКТ № 2. Дом Маргарет Митчелл. Помимо домика Миши Эпштейна, в пункте А есть
еще по крайней мере один писательский дом. И что такое вообще Атланта для всего
прогрессивного человечества, если не поцелуй в диафрагму Кларка Гейбла и Вивьен
Ли? Однако домик автора “Унесенных ветром” едва не унесло вслед за ее героями.
В полном соответствии с волчьими законами
капитализма, дом уже собрались снести, чтоб построить очередной билдинг.
Разгоревшиеся вокруг сноса страсти зеркально повторяют суету вокруг
булгаковского дома на Большой Садовой. И результат примерно тот же -
мужественная оборона нескольких местных булкаговцев (митчелолюбов?) привела к
тому, что дом недоснесли, но и недовосстановили.
Так и торчит он в самом центре цветущего
города, как гнилой зуб. Одна надежда - может в полном соответствии с волчьими законами социализма местные власти
под горячую руку к Олимпиаде и дом отремонтируют, и открытие музея приурочат...
* * *
ОБЪЕКТ № 3. Кабинет Создателя Кока-колы. Да простят меня читатели, имя его
неизвестно (забыл), хоть и подвиг его по-своему бессмертен. Да, именно в
Атланте родилась эта империя, наглядно демонстрирующая, что может сделать из
обыкновенного кваса американская предприимчивость.
Как и в случае с В.И.Лениным, в городе есть
и музей кока-колы (для всех), и мемориальный кабинет основоположника в офисе
компании (не для всех, по спецприглашению). Поскольку рецепт создания
бессмертной газировки - военная тайна, музей в
основном состоит из бутылок, национальных по форме, но единых по
содержанию, рекламы на всех языках и неисчислимого количества флагов стран,
употребляющих напиток. Таким образом, это как бы и музей Победы - не знаю,
правда, были ли брошены все эти флаги (среди которых и наш триколор) к мавзолею
Создателя.
Для метафору, отметим, что повсюду Ленин в
разливе, то бишь сколько угодно коки и десятки сортов фанты на халяву возле
предусмотрительно обширных сортиров.
Кабинет же Создателя строг и возвышен, и
действительно напоминает кабинет в Кремле (та же эпоха и та же скромность обстановки). На письменном
столе - несколько назидательно-праведных бронзовых цитат за подписью Создателя:
“Кока-кола принадлежит народу”, “Создать Кока-колу можно лишь тогда, когда
обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало
человечество” и т.п. (цитирую по памяти). Спросил у гида, кто их в бронзе-то
воплотил? Благодарные потомки? Ответила: Сам. Сам написал, Сам отлил, Сам на
стол поставил.
Кока-колу в Атланте пишут с большой буквы.
* * *
Одна знакомая, которая жила в доме у
подруги, занимающей видное положение в Империи Кока-колы, жаловалась на манию
преследования: радиоприемник в виде красной банки, фирменный знак коки на
будильнике, лампе, полотенце, карандашнице, постельном белье, тарелках,
салфетках и даже на куске мыла. При этом сама хозяйка носит милые сережки в
виде крышек от бутылок коки. В общем - Ленин с ними. На всякий случай посоветовал
ей не включать утюг.
* * *
Мемориальный
комплекс Мартина Лютера Кинга. Дом. Музей. Могила. Тоже не без духа
кабинета в Кремле и домика в Шушенском. Но не только пальто или там туфли.
Носки МЛК. Подтяжки МЛК.
Впечатляет видеоряд. Одна из демонстраций шестидесятых
годов, организованных доктором Кингом. Спокойно и достойно движется цепочка
негров-непротивленцев. В руках у каждого плакат: “Я человек”.
* * *
Теперь все иначе, все politically correct,
что некоторые циники предлагают переводить не политкорректно, а идеологически
выдержано. Даже в Данвуди, одном из самых богатых, абсолютно белом
пригороде Атланты завуч в школе - негр и зав.кафедрой словесности - тоже.
Группу черных ребят специально привозят из города на школьном автобусе - чтоб
учились вместе с белыми.
Но ни одного из коллег-негров или латинов,
которых видел в офисах, не встречал вечером на party в частных домах.
Идеологическая выдержанность, как и партийная ячейка, строится по
производственному принципу. А мой дом -
это, как известно, моя крепость.
* * *
Вспоминая душную, влажную, почти тропическую
Атланту, все думаю о несчастных наших бегунах, которым предстоит преодолеть
километры в этом безвоздушном пространстве... Как они там? Не лучше ли
проложить марафонскую дистанцию по бескрайнему торговому центру Lenox square, в
его приятной напичканной кондиционерами прохладе?
ПРО ЭТО
(Новая газета. №28. 1996)
Некогда во студенчестве своем, прочитал
американскую как сейчас помню новеллу об
одинокой женщине, в доме которой последовательно ломаются пылесос,
телевизор, холодильник, а затем столь же неумолимо отключаются вода, газ, свет
и телефон... В итоге женщина кончает с собой.
В юношеском духовном высокомерии я скорее
удивился, нежели поверил заокеанскому писателю: повод для финального суицида
показался уж больно мелким, суетным каким-то, неубедительным. Ведь не долг
чести и не love story.
Однако, года все больше к суровой прозе
клонят.
С февраля
я протекаю на соседей с пятого этажа.
* * *
Листаю газету. Завидую. Все норовят истину царям с улыбкой говорить. Тут
бесстрашный Минкин со своими силовиками и/или мафиозниками борется, там
Щекочихин к самому Лебедю с письмом обращается, Марина Крайняя со звездами
окрошку поедает, а Муртазаев и вовсе президента приватизировал.
И тут я - на соседей протекаю... Если б хоть
они на меня.
Однако, уточню - не я лично протекаю, а
некие трубы в перекрытиях нашего старого-престарого московского дома с окнами
на Патриаршие пруды.
* * *
Да, да, именно в наших окнах отражалось
солнце в час небывало жаркого заката.
И мимо наших дверей пробежал Иван Бездомный, пытаясь догнать подозрительную
троицу. Потому раз в год дрожат все стекла, в ужасе не спят окрестные старушки,
когда в полночном огне фейерверка Маша Распутина, венчая собою Булгаковский
праздник, сигает в пруд в виде как бы Маргариты и как бы во славу великого
Мастера.
* * *
Однажды в доме вальяжного эстета Марка
Шатуновского на Петровском бульваре, где можно было тогда встретить едва ли не весь московский поэтический
андерграунд, всех будущих и настоящих метаметафористов, концептуалистов,
полистилистов, на роскошном антикварном письменном столе хозяина увидел
изысканный текст - заявление начальнику ЖЭКа:
“Унитаз
в туалете свернут на бок и теперь колеблется при незначительном дуновении
ветра, а ведь на него садятся люди!... Жильцы нашей квартиры просят установить
унитаз в строго вертикальном положении... Прошу принять во внимание, что в
нашей квартире проживают инвалиды, старики, дети, ветераны Отечественной войны
и просто люди...”
И помогло - установили!
Может, просто мне таланта Бог не дал, и
меркнут мои бледные и неубедительные заявления рядом с вдохновенным текстом
Шатуновского?
* * *
Или время было другое? Бывало отстучишь
телеграмку: МОСКВА КРЕМЛЬ БРЕЖНЕВУ SOS ТОНУ - глядишь, дня через три и слесарь придет.
А теперь?
Скорее президент лично посетит во время
предвыборной поездки, мэр по дороге к храму заедет, но только не сантехник из
ЖЭКа, которое нынче РЭУ, то есть уже
ГРЭП-6.
* * *
Помните - Беккет... “В ожидании Годо”...
Столько дискуссий, исследований, диссертаций. А может, этот Годо был просто
тамошним сантехником? Отсюда и театр абсурда.
* * *
Но к черту подробности - все эти звонки,
диспетчерские, заявления, составления актов, отпрашивание на работе с
последующим тщетным ожиданием слесаря-сантехника и прочие душераздирающие
детали.
Вот
наконец ОН приходит. Точнее, они - за эти полгода не меньше дюжины перебывало. Заранее отложены деньги в разных
купюрах...
И тут выясняется самое страшное. Безысход.
Платить некому. И главное - не за что. Потому что никто из них ничего делать не
столько даже не хочет, сколько не может. Потому как в ремесле своем ничего не
понимает и не умеет.
Один такой шукшинский персонаж два часа как
проклятый пол долбил, весь санузел перекорежил - но почему-то в том месте, где
ничего и быть не могло. О чем я, стыдясь своего дилетантства, все два часа ему
и твердил. Месяц потом эту дыру заделывали.
Но куда подевались профессионалы? Их и не
было? Или все, кто хоть что-то мог, делают евроремонт у пресловутых новых
русских?
* * *
“Национальные особенности санузлов”. Тема
для этнографа? Или для психоаналитика?
Во Франции - каждый раз свои прибамбасы. На
приеме в одном чрезвычайно светском доме в Париже - буквально пядь за пядью
обследовал весь бачок, затем трубы, унитаз и все вокруг. Ну как эта сволочь
работает? В смысле - слив. Давление подскочило... Испариной покрылся...
Эврика! Одна кафельная плитка на стене
слегка отходит. Нажмешь ее - и все о’кей. Можно продолжить беседу о судьбах
поэзии в прозаическом мире.
В центре Помпиду я был уже ученый. Вновь не
обнаружив ничего ни на бачке, ни около, я со знанием дела стал шарить по
стенам. Ну нигде ничего! Включая пол и потолок. С чего начать? Что делать? Кто виноват?
Да пропадите вы все пропадом, снобы
парижские, - подумал я - и рванул дверь. И вот тут-то все и произошло... Оно
срабатывало при открывании двери.
А скульптура в туалетах знаменитого
“Негреско” в Ницце! Но это уже тема для отдельной поэмы. Или лучше - оды. Этим
летом оды помодней будут.
* * *
Иное дело - Америка. Все сортиры одинаковые.
Что в Капитолии, что на полудиком пляже. И на всех надпись “American
Standard”...
А у нас, как известно, все бачки текут.
Сколько себя помню - текут. Первые же прорабы перестройки повсюду платные
сортиры пооткрывали. И те потекли. Что, конечно, допускает толкование по
Фрейду.
* * *
Все же окончательная и всеобщая демократия в
стране меняет тональность разговора с ЖЭКом.
Ты ему: Да ваши слесаря ничего не понимают,
работать не умеют.
А он тебе смело так, по новому: Все у нас в
России плохо работают!
А ты ему: Неправда ваша, господин начальник,
не все.
И садишься за работу.
* * *
По-моему, я первый почувствовал свежий ветер
нового нашего застоя, о чем сообщил еще в прошлом номере. Пора перестраиваться.
Что это вы все на президента да на
правительство булку крошите, господа журналисты? По старинке работаете. Пора
возвращаться к критике ЖЭКов. Идеальный объект, кладезь вдохновения.
Хотя по ходу дела появляется некий
инфернальный с большим трудом найденный слесарь, они, помнится, даже любовью
занимаются, благо обстановка интимная - свеча горела на столе, но даже это
никак не влияет ни на исправность всего вышеперечисленного, ни на финальный
суицид.
С 1 июля 1996 года утверждены новые цены.
Замена врезного замка стоит 11.895 руб., а замена вентиля и вовсе 2 518 руб.
При
этом вы сначала должны выписать бумажку у мастера (найти мастера 25 тысяч),
затем пойти в сбербанк оплатить, затем принести квиток и ждать слесаря.
Дождетесь. Это не так смешно. Это
сознательное лицемерие, возвращение к двойной морали в мелочах. Если мясо и сыр
в магазине уже стоит столько, сколько он там стоит. то хотя бы не надо идти с
черного хода, уговаривая золотозубую продавщицу. А здесь.
Все, кому сменили вентиль за 2 518 руб в
нашем десятимиллионном городе - позвоните в редакцию. Имя этого слесаря газета
напечатает в следующем номере и выдвинет его номинации “слесарь года” на Оскар,
Сезар или Триумф.
* * *
.
ДУРШЛАГ, ЗАВЯЗАННЫЙ УЗЛОМ
(Новая газета. №29. 1996)
Звали его Егором, и поскольку это было
задолго до того, как Россия вознамерилась осуществить свой демократический
выбор (и даже до антиалкогольной кампании), имя это казалось редким.
Брать его в класс мне определенно не
советовали. Ибо из предыдущего он был переведен условно, с неудом по поведению.
Но поскольку я не раз на педсоветах
громогласно заявлял, что пятнадцатилетний парень с примерным поведением
подозрителен, если не сказать больше, деваться было некуда. Кто ж у нас
принципами-то поступится?
Егор и правда оказался абсолютно без
тормозов. На уроках что-то не припомню, чтоб уж так мешал. Но мог в походе со
всей дури запустить топор в дерево, возле которого стояли однокашники. Правда,
топор точно попадал куда надо...
Актовый зал был в нескончаемом ремонте, и
потому мы репетировали на лестнице, погружая “Ромео и Джульетту" в
пространство школьное, как нынче Витя Шендерович в “Куклах” - в пространство
постсоветское. Проблем со скорее все-таки артистичным, чем просто нахальным
Егором, легко выбившимся из Тибальдов в Ромео, не было никаких, а вот Джульетта
- трогательная, хрупкая Ира - была скована, передвигалась как кукла наследника
Тутти, но очень старалась.
Сцена, где опоздавший в школу амбал Ромео
движется в класс, прикрываясь как щитом маленькой испуганной Джульеттой, у
Егора никак не получалась. Раз двадцать провозгласив хрестоматийное Не верю, я, дурак, наконец понял, в чем
дело. Он дотронуться до нее не мог!
Фильмы смелые про советских школьников
смотрел, книгу “Психология старшеклассника” с карандашиком в руках, как Ильич
манифест компартии, штудировал - и все равно прохлопал.
Да и по сей день в своем неистребимой
шкрабском футляре то и дело забываю, что кроме теоремы Фалеса и основного
тригонометрического тождества есть кое-что еще.
...Хорошо бы и продолжить эту историю, как
началась - в духе соцреализма, который в крови, полагаю, у каждого
учителя. Так хочется педагогическую
сказку сделать былью, что неизбежно возникает обида на быль за то, что она не
совсем сказка. Быль как-то путаней, невнятней, проще, сложней.
Уже вернувшись из армии и восстановившись в
институте, откуда не помню за какую конкретную дурь вылетел, Егор пришел ко мне
домой с трогательным подарком - толстенным томом Велемира Хлебникова, который
он обнаружил в книжной лавке своего гарнизона.
Нет, это была не пронзительная исповедь и не
возвращение блудного сына. Так, поговорили, взял почитать еще контрабандно
привезенного мною Алешковского (до сих пор не вернул). Егор неохотно касался
своей семейной жизни, но в конце концов я понял, что с родителями они
поссорились, и жить им с Ирой негде.
Мы как раз уезжали на все мое учительское
лето на экзотический Иссык-Куль, и я не то по велению сердца, не то по велению
советского кино, предложил ребятам пожить у нас. Честно говоря, где-то в
глубине оставался осадок, что Егор не совсем случайно пришел именно в первый
день каникул...
Воротившись с летних вакаций, мы увидели
тихую, вежливую и предупредительную, просто образцовую молодую семью, и вокруг
все было в полном порядке - чистое,
целое, работающее.
- Ну вот видишь, - упрекнул я по привычке
жену, когда ребята ушли, хотя и сам не меньше беспокоился, зная чумовой
характер Егора.
Правда, через некоторое время стал я
замечать какие-то странности - не то в своем доме, не то в себе самом. Наливал
чай из заварочного чайника - и вдруг видел, что это как бы мой, привычный
чайник, но как бы и не мой: на нем какой-то другой рисунок, другие цветочки.
Жена, поймав мой взгляд, сказала, что вообще-то и дуршлаг другой, и сковородка,
и душ в ванной, и ручка дверная, и что-то еще. Бог мой, неужто Егор в удали
молодецкой сковородку и дуршлаг узлом завязывал? И душ заодно?
Впрочем, какие претензии - все на месте, и
даже новое вместо б/у.
Постепенно выяснялись и другие трогательные
подробности. Соседи охотно донесли, что на лестничной площадке все время
толпилась тьма шумного непонятного народу, хотели уже вызывать милицию, но
ребята были подчеркнуто вежливы, всегда здоровались (Моя школа - не преминул я
отметить). Однажды из квартиры и вовсе повалил дым, но ребята столь же вежливо
сказали, что сейчас все будет в порядке, пожарники не нужны.
Впрочем, можно ли верить соседям?
Потом я встречал Егора не раз, он работал не
то директором театра Аллы Пугачевой, не то начальником охраны Кирсана
Илюмжинова, не то врал, но явно был в порядке, не тонул в мутных волнах
перестройки.
И уже совсем недавно Егор, предварительно
позвонив, появился у меня в доме не с великим футуристом, председателем Земшара
в руках, а с “Абсолютом” в одном кармане и непрерывно звенящим телефоном в другом.
Не меньше получаса он беспрерывно говорил по
телефону. То ему звонили из Ашхабада, то он (извините, я минуту, очень срочно)
звонил в Лос-Анжелес, потом опять ему - из Франкфурта, он - в Киев и т.д.
Косясь на меня, Егор на кого-то орал благим матом, и тут же кому-то вежливо, но
твердо гарантировал поставки с понедельника. Трогательная встреча заслуженного
учителя с благодарным выпускником становилась утомительной...
- Знаешь, Егор, я тебе квартиру под офис не
сдавал. Или заткни свой скворешник, или - до следующей встречи.
Телефон свой он сразу отключил, и мы перешли
непосредственно к Абсолюту - во всех смыслах. Егор мечтал о том, как вот еще
чуть-чуть денег накопит, и бросит все к чертовой матери. Это чума! - повторял
он после каждой фразы. Мои новости Егор
слушал со свойственным выпускникам снисходительным интересом (Мне бы ваши
проблемы, господин учитель). Сказал, что купил семи- (или восьми?) комнатную квартиру на Чистых прудах, вот закончится
ремонт, и они с Ирой и дочкой туда въедут. И кстати, не знаю ли я в том районе
школу (разумеется, частную), он готов платить сколько угодно, лишь бы дочери
было хорошо.
Я не знаю, Егор, такой школы. И тем более не
знаю, сколько надо заплатить, чтобы дочери было хорошо...
С тех пор мы не виделись, но позвонил один
из его одноклассников, и среди прочих новостей почти всерьез сказал, что от
Егора редкая машина уходит живой, вот и сейчас он в Склифе, запустив в дерево
на сей раз не топор, а очередной “Мерседес”...
Вчера шел на редакционную летучку и встретил
на Большой Садовой Иру с дочкой. Ира ловила машину, она была очень стильно
одета, но какая-то грустная, усталая. И одновременно - жесткая, спокойная,
закрытая наглухо: no problem, господин учитель. У Егора как дела? Да как
всегда. А интонациями стала очень похожа на мать, из-за ссоры с которой они
тогда у меня поселились.
...Мы все анекдоты про “новых русских”
читаем, да сообщения в милицейской хронике. А тут ведь даже не Островский нужен с Сухово-Кобылиным, а Достоевский...
ОСТАЕТСЯ НАДЕЯТЬСЯ... (Новая газета. №30. 1996)
Граждане СССР имеют право на отдых - как
было некогда справедливо начертано золотыми буквами на роскошной в духе южного
сталинского ампира ротонде, коей внезапно завершается приморский алуштинский
променад. Ротонда на месте, а надпись замазали, как бы поставив под вопрос само
право на отдых живучего населения постсоветского пространства.
Впрочем, на открытке, которую можно купить
на местной почте, ротонда все еще с цитатой на лбу. Не то денег нет на съемку и
печать, не то чуют фотографы, что спешить некуда - наверняка вскоре новые имена
и сентенции украсят этот обломок самовластья.
* * *
А город Париж тоже недавно украсила фраза на
чистом русском языке, по-своему
трактующая право на отдых граждан бывшего СССР: Здравствуйте, коробку презервативов, пожалуйста! Написано это
крупно, солидно, красным по белому на шикарных светящиеся табло по всей дуге
Больших Бульваров.
И совсем мелко, внизу, с некоторым
брезгливым раздражением добавлено по-французски: Париж борется со СПИДом.
В общем, заморская столица готова к новому
нашествию возрождающегося казачества, и, видимо, справедливо полагает, что на
сей раз одними бистро не отделается...
* * *
Сбежав от политической туфты Московской
Олимпиады-80, мы таяли под солнцем алуштинского пляжа. Сын, вытащив пластмассовый
шприц из игрушечного набора “Юный врач”, старательно делал нам инъекции в
соответствующие места, предварительно смазывая их смоченной в морской воде
ваткой. Потом сообразительный ребенок, оглядев окрестности острым взором из-под
панамки и увидев бесконечное поле, усеянное телами соотечественников, пошел по ягодицы - как сказал когда-то
Михаил Светлов, которому остроты удавались лучше, чем стихотворные тексты.
Помню напряженные, злые, раздраженные лица: Заберите ребенка, папаша!
Тогда-то я и осознал вдруг, что мы не
столько даже не умеем работать (в чем
всегда сомневался, несмотря на частые о том разговоры в диссидентском
сигаретном дыму московских кухонь), сколько не умеем отдыхать. Привычно
замотанные, хмурые как бы изначально, по определению, мы уже и не научимся
расслабляться и получать удовольствие...
Разумеется - кроме как тем хрестоматийным
способом, о котором с такой любовью и щемящими подробностями недавно поведал
Вадим Жук в телепрограмме, названной ошеломляюще просто: “Про водку”.
Быть может, новое поколение научится с
пониманием и осознанием всех оттенков переводить на язык родных осин
малодоступные нам слова relax и
enjoy...
* * *
Я и не ожидал, что расположенный в самом,
по-моему, благословенном уголке Крыма
легендарный “Артек”, побывать в котором в годы босоного-асфальтового
пионерского детства так и не довелось (рылом не вышел?), все еще скорее жив,
чем мертв.
Поселившись на ночь глядя в корпусе для
гостей, заснуть не мог никак - повсюду горланили ошалелые бывшие
пионеры, а ныне просто дети. Они стаями носились под окнами, пели под гитару,
просто орали от избытка сил, хохотали и визжали до изнеможения. Наконец, в
предрассветной полумгле волна гормональной активности нашего светлого будущего
пошла на убыль. Измученный, я наконец провалился в сон, так и недодумав
крамольную мысль о том, что полная и всеобщая демократия - это может и самая
лучшая из худших (как нас уверяют), но все-таки очень утомительная форма
совместного проживания индивидуальностей.
...Ровно в семь я проснулся от невыносимого
грохота. Из всех матюгальников гремел бодрый и до зубной боли знакомый призыв к
подъему. Справедливости ради отмечу, что вместо пионерских песен черепную
коробку теперь перепиливает циркулярная пила тяжелого рока. Впрочем, при соответствующем
уровне децибел это звучит одинаково гордо.
Так и живет “Артек”, государство в
государстве (республика Крым), которое в свою очередь государство в государстве
(республика Украина), которое уже в свою очередь тоже государство в СНГ. Живет,
как и все мы, в двойном режиме - днем маршируя под постоянно что-то
регламентирующие и внушающие неумолкающие тоталитарные матюгальники, а после
отбоя столь же оглушительно воплощая либерально-демократические идеалы,
взращенные мамой - анархией и папой - стаканом портвейна. Живет, как Гоголь из школьного сочинения: одной ногой стоя в прошлом, а другой
приветствуя будущее.
Ведь славный Артек (как и все прочие
наробразовские учреждения) - не что иное как зеркало, поставленное перед увы не
очень привлекательной физиономией общества. На которое, как всем известно, неча пенять...
* * *
Впрочем, примета времени - это не дитя
отдыхающее, а дитя работающее. Никогда не сталкивался летом со столькими
всерьез, без дураков работающими
школьниками и студентами. Под недавние поначалу шумные, но как-то сами
собой закончившиеся дискуссии о том, как относиться к мелкой шпане, протирающей
стекла лимузинов на перекрестках столицы и заодно приторговывающей сомнительной
периодикой - наше новое поколение, судя по всему, решило этот вопрос для себя,
не особенно с нами советуясь.
Школьники торгуют на улицах, в электричках,
на рынках, в магазинах, продают газеты, мороженое, фрукты-овощи, чулки-носки и
еще невесть что. Они красят, подметают, разносят почту, убирают со столов, моют
посуду, помогают маме-частнице и папе-челноку, и с большим кайфом проедают в
“Макдональдсе” свои честно (или не очень) заработанные деньги. В общем, им
будет что написать - к ужасу учителей отечественной словесности - в своих
сочинениях на тему “Как я провел лето”.
Студенты выбирают работу посолиднее - сидят
в офисах, глядят на мониторы, набирают на клавиатуре, посылают факсы, входят в
интернет, получают сообщения на пейджер.
Глядишь - так и вырастет новое поколение
постсоветское людей, умеющее нормально работать с понедельника до пятницы и
(святое дело) отдыхать в уик-энд.
Главное - не мешать им.
* * *
Все понимаю - что наше завтра тоже имеет
право на труд, и что так и становятся Рокфеллером, Брынцаловым и Доном
Карлеоне, но все же столбенею, узнав, что очередной выпускник маткласса, которому светит красный университетский
диплом и прямая дорога в аспирантуру - поступает в школу... крупье, причем, с
большим трудом, пройдя жесткий отбор, и там со свойственными ему серьезностью и
упорством осваивает это мягко говоря новое для России ремесло. Ну что ж, не зря
его учил - в казино как нигде надо считать быстро и точно...
И все же, все же - достойны они лучшего
применения...
* * *
Остается надеяться.
Сын устроился подрабатывать в пейджинговой
компании. Принимает и передает сообщения. Где его фирма, как называется,
сколько платят - не скажу. И напомню читателю, что теперь даже спрашивать о
таком неприлично.
По инструкции, которую им раздали, сообщения
оскорбительные, задевающие честь и достоинство, передавать нельзя. Этот пункт
мне так понравился, что я подумал - может, нам всем стоит на год-другой перейти
на пейджер-общение?
Сегодня, прийдя с ночного дежурства, сын
обрадовал таким разговором с клиентом:
- Скажите, пожалуйста, можно передать
сообщение интимного характера?
- Зависит от того, насколько оно интимное...
- Очень интимное.
- Ну, вообще-то, скорее всего нельзя. Хотя
скажите, какое именно сообщение, тогда и решим.
- Жду тебя. И подпись - Андрей...
--------------------------------------------------------------
В Переделкино, былую славу которого давно
затмило соседнее Солнцево, почувствовавшее себя по-хозяйски и в баре
переделкинского Дома творчества, седовласый писатель вышел на крыльцо, где
играла младая жизнь, и сказал:
- Тихо. Здесь работают писатели.
А что ты такого написал, чтоб так с детьми
разговаривать?
Заявление администрации, запрещающее
“Шумовые звуки”.
* * *
И
все же где-то ближе к полуночи, уже не делая опрометчивых попыток заснуть,
балдея от все еще роскошного массандровского хереса в баре, расположившемся на
берегу прямо посреди лагеря, и растворяясь в избыточной красоте Крымского
полуострова, я начинал понимать господ
Шаляпина и Рахманинова, некогда облюбовавших эти места и извлекавших в силу
отсутствия плейеров и матюгальников божественные звуки из душ своих.
МАЛЕНЬКИЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ДЕКАМЕРОН
(Новая газета. №32. 1996)
НЕОБХОДИМОЕ
ПОЯСНЕНИЕ
Первое сентября редко приходится на
воскресенье. Как высчитал сын на
компьютере, в прошлый раз такое счастье выпало детям и их наставникам десять
лет назад, в 86-ом году, а еще до этого - в 80-ом. Может быть, для того и
возникает изредка такой халявный выходной накануне первого дня занятий, чтоб
хоть раз в десять лет, воспользовавшись дарованной свыше паузой, подумать о
том, а зачем, собственно говоря, мы, учителя, в школу-то идем, вспомнить
истории из своего маленького педагогического декамерона, который (знаю) есть у
каждого учителя.
ПЕРВЫЙ УРОК.
Друзья
звонили в панике. Что делать - учительница, исправив две ошибки в тетрадке
сына-первоклассника, крупно, красным фломастером написала: Свинья! Причем
первоклашка Саня никак не реагировал, не расстроился, из чего в общем-то
следовало, что у него в классе это нормальная форма диалога учителя с учеником.
Растерянная мама назавтра пошла в школу:
может все-таки учительница сгоряча
брякнула, а теперь надо найти какой-то способ извиниться перед ребенком...
Извиниться? Перед ребенком? Да вы что, с
дуба рухнули? Учительница во всей мудрости нашей педагогической психологии,
которой она обучилась в каком-нибудь
Мухосранском педучилище, но не исключаю, что и в МПГУ им. Ленина, объяснила
неразумной мамаше: Это же я ему стимул создаю!
Вот свинья! (Это уже я ей, учительнице,
стимул создаю).
Мама набралась мужества и пошла с тетрадкой
к директору, где ее вежливо выслушали, проявили понимание и
компетентность, и ответили в стиле
наших генералов МВД/ФСБ на вынужденной пресс-конференции: У нас уже были
сигналы... Анализируем информацию. Ситуацию держим под контролем. Будут приняты
адекватные меры.
...Да нет, что вы, учительницу никто и не
подумал из школы гнать. Саню в параллельный класс перевели.
Приняли адекватные меры.
ПЕРЕМЕНА.
На мой взгляд, есть три профессии, путь к
которым не должен сопровождаться опытом унижений. Учитель, врач и художник.
Приобретая опыт унижения, начнет истязать больных своих врач, будет не любить,
ненавидеть их; то же произойдет с учителем, у него вовнутрь, в сознание, в
физиологию, в психофизику войдет память созерцания мира с колен - и ученика
поставит на колени; рабом станет и художник. Вообще человек, прошедший школу
унижения - раб.
За эти слова культового нашего
кинорежиссера Александра
Сокурова я прощаю ему все длинноты в его нынешних и будущих фильмах...
Но что же делать, если этот опыт унижений в
крови буквально у каждого homo soveticus, a тем паче у его хищного подвида homo
soveticus pedagogus? Ну разве что гомеопатическими дозами, по капле выдавливать
этого самого раба, как некогда прописал доктор Чехов...
ВТОРОЙ
УРОК.
Давно это было, лет тридцать назад. Можно
уже считать педагогической легендой.
Войдя с утра в класс, замотанная своими
собственными неурядицами учительница литературы Наталья Васильевна с криком
напустилась на ученицу, которая распустила свои пышные, роскошные волосы,
вместо того, чтобы по законам тогдашней комсомольской аскезы заплести их в
положительную косу, или уж на худой конец завязать в допустимо-либеральный
конский хвост. В довершение этой распущенности (как волос, так и вообще), на лице
ученицы были явно заметны следы преступления (косметики). Наталья Васильевна
громогласно отправила ее в туалет - отмывать всю эту мазню. Девчонка с
рыданиями выскочила из класса.
На следующий день Наталья Васильевна вошла в
класс, и, прежде чем перейти непосредственно к лучу света в темном царстве,
извинилась перед ученицей. Просто извинилась - каким-то бесцветным, нормальным,
непедагогическим голосом...
А еще день спустя Наталье Васильевне
передали книгу Корнея Чуковского с автографом самого Корнея: “Первому
советскому учителю, извинившемуся перед своим учеником”.
...Давно нет на свете известного всем
благодушного чудака дедушки Корнея (умного, жесткого и хитрого Корнея
Чуковского), девочка (по слухам) живет за кордоном, где, как всем известно, такая
свобода - ну просто что хочешь, то и делай со своими волосами.
А Наталья Васильевна все еще работает в
школе.
ПЕРЕМЕНА.
Каждый раз, входя в класс, ты можешь быть
великим! - красиво воодушевляет учителей на подвиг прекрасная американская
писательница Бел Кауфман, сама в свое время из школы сбежав.
Ну да что не простишь женщине за талант и
красоту...
ТРЕТИЙ
УРОК.
Это был один из первых приездов группы
американских школьников в Москву, на розовой заре перестройки. Среди
экзотической заокеанской группы явно выделялась Дженифер, два года спустя
завоевавшая титул “мисс Джорджия”.
Она без видимых усилий воплощала в себе всю
мощь именно американской голливудской красоты - с ослепительной побеждающей
улыбкой и сияющими распахнутыми глазами. Возле нее равно теряли дар речи
милиционер на Арбате и молодой монах в Сергиевом Посаде. Кстати, на Арбате мы
ее в первый раз и потеряли. Отыскал я Дженифер в центре круга, который
образовали рисовавшие ее арбатские художники и обступившая эту международную
культурную акцию толпа зевак.
Но пару дней спустя ее потеряли уже всерьез.
После школьной дискотеки, когда все разъезжались по домам, Надя, у которой жила
Дженирфер, обнаружила, что ее ослепительной подруги нет, и никто не знает,
когда, куда и с кем она ушла. Кондратий хватил как американских учителей, не
без колебаний решившихся привезти своих детей в экс-империю зла, так и наших,
которых только-только первая мутная волна гласности накрыла жуткими сводками
происшествий коммунистического мегаполиса. Ребята тоже нервничали, никто не
расходился по домам, звонили в милицию, в больницы, всем школьникам, которые
были на дискотеке. Два часа спустя Дженифер наконец обнаружили - она уехала с дискотеки на вечеринку с
самыми крутыми троешниками нашей образцовой гимназии.
Френ, учитель литературы и руководитель
группы, взяла трубку, чтоб поговорить с Дженифер. Ну, сейчас будет
воспитательный момент (подумал я), Дженифер грозит не меньше чем строгий
выговор с последующим исключением из пионеров. И никогда не забуду первую фразу
учителя:
- Дженифер, я знаю, что ты очень хорошая
девочка. Но ты заставила нас волноваться...
Не надо думать, что все заокеанские учителя
так поступают в подобных переделках. Все-таки Френ, как выяснилось позже, была
выбрана учителем года в своей Джорджии.
И ей-богу, после первой фразы этого
телефонного разговора я бы тоже проголосовал за Френ.
ПЕРЕМЕНА.
Как диагностировал Николай Гумилев, кричит
наш дух, изнемогает плоть, рождая орган для шестого чувства...
Не иначе как для чувства собственного достоинства.
ЧЕТВЕРТЫЙ
УРОК.
Еще на перемене мне ребята сказали, что Дима
Усенок научился классно подражать Преснякову-младшему.
На уроке математики с его деловой и
сосредоточенной атмосферой, проходя мимо Димы, который очевидно прослушал
объяснение и теперь не мог справиться с задачей, я вдруг в приступе какого-то
учительского псевдодемократизма предложил ему: Может, ты лучше споешь нам?
Говорят, у тебя это здорово получается...
И тут же почувствовал, как это неуместно,
унизительно для него, для меня. для всех.
Положение спас Дима, мгновенно среагировав и
легко поставив меня на место: - Усенок в неволе не поет!
Класс засмеялся, и начал диктовать вечную
задачу про бассейн, где совершенно непонятно с какой целью через одну трубу
вода вливается, а через другую - выливается...
У МОЕГО СЫНА ЛИЦО КАВКАЗСКОЙ НАЦИОНАЛЬНОСТИ
(Новая газета. №34. 1996)
Именно лицо - смуглое, черноглазое,
черноволосое. Да еще усы отпустил, чтоб выглядеть взрослее.
Когда его только начали останавливать на
московских улицах (не шпана - милиция, которая, видимо, меня от сына моего и
бережет), ему еще и шестнадцати не было. Потому не было даже паспорта.
- Если еще остановят, сразу кричи: Я еврей!
Я еврей! Тогда уж наверняка отпустят, - наставлял я сына, стараясь сохранять в
нем (да и в себе самом) остатки спасительной иронии.
И все же какую-то нервозность, опасность,
враждебность ощущаю я в атмосфере любимого города, который может спать
спокойно, когда часть его жителей - как бы это поточнее выразиться? - лицом не
вышла, в чем изначально виновна... Точнее - может, и вышла лицом, да не таким,
как у остальных.
Надо сказать, что когда на заре перестройки
ряженые урапатриотические сопляки пустили слух о грядущих погромах, и слух этот
был тут же охотно подхвачен волной
отъезжантов на историческую родину, мне так и не удалось всерьез поверить в
опасность, проживая в той не самой счастливой исторической общности, которую
президент осторожно именует россиянами...
А когда начались чеченские события, сказал
сыну, чтоб не носил кожаную куртку. Ходил по вечерам встречать его к метро.
Купил ему телефонную карту (которая почему-то стоит у нас вдвое дороже, чем на
своей исторической родине, в Париже) - чтоб мог всегда позвонить, если чего.
Стараюсь считать, что все это нормально,
учитывая общую криминогенность постсоветского мегаполиса...
* * *
Конечно, и меня в студенческие годы
задерживала доблестная советская милиция. Было за что - за кудри черные до
плеч, за то, что ходил в отцовских фронтовых еще хромовых сапогах и его же
маскировочной плащ-палатке, расписанной в цвета осеннего леса, да еще и в
черной шляпе с большими полями (как у памятника Горькому перед Белорусским
вокзалом)...
- Тут у нас только что кража на станции
произошла, вора ищем, всех подозрительных проверяем, - объясняли мне в ментовке
у метро “Каховская”.
- Вы полагаете, карманник именно так
одевается, когда идет на дело? - отвечал я вопросом на вопрос и предъявлял свой
студенческий с контуром МГУ.
Теперь точно такой же студенческий
предъявляет мой сын.
Но - почувствуйте разницу.
* * *
Однажды в упомянутом Париже в период
очередных взрывов алжирских террористов, мы со спутницей моей входили в “Галери
Лафайет”. Жандармы попросили нас раскрыть сумки. Я не задумываясь открыл
портфель, с энтузиазмом неофита отметив как вежливость, так и бдительность
французской жандармерии. В конце концов, мне не улыбалось становиться вдали от
родины жертвой франко-алжирского конфликта - уж пусть лучше шмонают.
А вот спутница моя, не столько исламская
фундаменталистка, сколько славистка из Сорбонны, прежде чем открыть свою
миниатюрную сумочку, в которой и косметичка-то с трудом помещалась, начала
неожиданно нервный и жесткий допрос полицейских: чье это распоряжение, с какого
и по какое число, и т.д. При этом (что меня поразило) другие посетители не
только не выражали недовольства по поводу образовавшегося затора, но и всячески
поддерживали мою капризную спутницу.
Но это ведь для твоей же пользы! -
успокаивал я потом с недосягаемой высоты двух путчей парижскую штучку, которая
жизни не знает и пороха не нюхала.
А она мне в ответ целую лекцию - про права
человека и неприкосновенность личности, что только дай им волю, они уж не
остановятся, общество должно держать в узде свои карательные органы, и прочая,
и прочая, и прочая. И неожиданно закончила тем, что я этого ничего не понимаю и
понять не могу, потому как дитя ГУЛАГа. Как и все советские.
Вот так-то. И попробуем-ка сквозь обиду за всех советских признать, что если
обыкновенная парижанка разговаривает, как Андрей Дмитриевич Сахаров или же
Сергей Адамович Ковалев, может быть, тогда и полиция, вынужденная и обязанная
делать свое неприятное дело, начинает ввиду безысходности точнее чувствовать
границу дозволенного...
* * *
Да я не про милицейские безобразия. О
милицейских, об омоновских
унижениях, избиениях, измывательствах
по отношению к людям с Кавказа написано
немало. Как и о некоторых двусмысленностях и недвусмысленностях в высказываниях
московских властей.
Я о нас.
Не только не создавших за годы чудовищной и
бессмысленной чеченской войны достойного антивоенного движения, но и
безропотно, а то и охотно, поддавшись истерии, позволивших себя опустить,
позволивших приучить себя к кавказофобии, к тому, что подозрителен может быть
даже не цвет, а оттенок кожи, цвет волос и глаз.
* * *
Нагулявшись в День города и воротясь домой,
встретил на площадке соседа Бакши.
- А мы в праздники никуда не ходим, - сказал
Бакши, - на каждом углу останавливают, проверяют, можно под горячую руку так
загреметь! Какой уж тут праздник...
P.S.
Бабуля, стоявшая за мной в сберкассе (Пособие
на погребение в каком окошке? -спокойно и деловито спросила она при входе),
увидев, что я читаю в родной газете минкинские “Сумерки свободы”, вдруг
заметила:
- А у нас в Рязанской области есть такая
деревня - Сумерки. Да, так и называется. Возле Мордовии. Ребята мордовские в эти Сумерки на танцы ходят. Вообще-то
мирно живут. Но раньше девчонки шли за мордву, и семьи хорошо жили, а теперь не
идут, чего-то боятся, говорят - лучше за своих. А своих-то и нет почти, а те,
кто есть, уж так пьют - не приведи Господь...