*  *  *

                          
               Е в г е н и й  БУНИМОВИЧ

...видимо, уже никому не нужно объяснять, что Нина Искренко - один из самых ярких поэтов новой волны, вошедшей в отечественную литературу в середине восьмидесятых. Ее столь ранняя и мучительная смерть заставила иначе посмотреть на завершенную и обретающую новое измерение судьбу поэта, как-то сразу шагнувшего из жизни в историю.


Если некий досужий литературовед соберется однажды написать биографию Нины Искренко, жизнь Нины легко впишется в хрестоматийную схему Судьба поэта в России: трагическая, короткая, яркая.


Часть первая. Годы чтений на пресловутых московских кухнях, на легендарном семинаре Ковальджи, в полуподпольных студиях и андеграундных мастерских, цензура и никакой надежды на публикацию хотя бы одной строки.


Часть вторая. Нина Искренко вместе со всеми гражданами ночи, как нас тогда называли - Иваном Ждановым, Юрием Арабовым, Александром Еременко, Игорем Иртеньевым, Дмитрием Приговым, Алексеем Парщиковым, Марком Шатуновским, Львом Рубинштейном, Владимиром Друком, продолжение следует - выходит на сцену поэтических вечеров, ее стихи публикуются в Москве, Париже, Смоленске, Сан-Франциско, Иванове, Иерусалиме, Ростове, Намюре, Новосибирске, даже в Австралии.


Но - вечное непонимание и разлад с читателем, слушателем, неизменные записки из зала: Вы думаете, что это поэзия?!, небрежение и невнимание критики, отставшей, как ей и положено, от развития литературы лет на 20-30...

Наконец, часть третья. Некрологи в газетах и журналах, череда посмертных вечеров, воспоминаний и публикаций, в ряду которых и эта книга...


Все так и было. Но и - все было иначе. В Нине Искренко, легкой, грациозной, взъерошенной, жила немеренная внутренняя сила - пружина? шило? винт? талант? - которая раскручивала пространство, вовлекая всех и вся вокруг. Нина прожила счастливую жизнь, потому что ощущение счастья было в ней самой. Она всегда была готова к празднику, она хотела и могла устроить праздник из ничего.


Она затевала литературные акции невесть где, в совершенно безумных местах - на кольцевой линии метро, в очереди в свежеоткрытый макдональдс, среди птеродактелических скелетов палеонтологического музея, в электричке Москва-Петушки, на катке Патриарших прудов. Да, конечно, это был праздник вопреки, праздник во что бы то ни стало, он не всегда удавался, иногда казался нелепым и недостаточно праздничным не только зачуханным и хмурым пассажирам электрички, но и друзьям-поэтам... Но Нина ушла - и праздника не стало.


Нина Искренко выламывалась из всех рамок, с редкой грацией и свободой мешая в стихах библейскую лексику с трамвайной, она отстаивала право на ошибку, сбивала ритм, теряла рифмы и знаки препинания, писала поперек и по диагонали, оставляла пробелы, зачеркивания, оговорки и проговорки, говорила на своем, только ей присущем языке. Она была воплощением игры, постоянно меняла маски - на листе бумаги, на сцене. Но не в жизни. Шутя или всерьез, она часто повторяла, что авангардная модель жизни художника - это нормальный дом, семья, дети, а все эти свободные взгляды на любовь, литературные пьянки с мордобоем и похмельным синдромом раскаяния - тоска, классика, рутина.

Как известно, в крутом нашем постмодерне чувствствств не проявляют. Дурной тон. Однако Нине так и не удалось скрыть переполнявшее ее чувство любви. Она безмерно любила эту жизнь, любила свой дом, мужа, сыновей, любила друзей со всеми их стихами, женами и детьми, закидонами, заморочками и прибамбасами, любила изысканные бальные танцы и фенечки из консервных крышек, любила Россию, любила нелепых, нескладных, косноязычных героев и героинь своих стихов.


...в ее последних тетрадях - пронзительные тексты, она писала, впадая в неслыханную простоту, отбросив свою вечную игру. Они и впрямь - о главном.

 

 

*  *  *

 

П р и г о в  Д м и т р и й  А л е к с а н д р о в и ч

Что можно сказать о другом, кроме
недоумений по поводу себя...

Под талантом, как правило, понимают, принято понимать, некую природную, как бы даже телесно-соматическую склонность, умение,

удачливость в данном роде деятельности. Однако же, представляется /особенно в наше, гораздо более рефлективное и культурно-поведенчески отмеченное время/ талант обнаруживается как некая сумма "талантов", в разной степени могущих быть выраженными в традиционных культурно-эстетических и социо-культурных терминах. Ну, если уж очень и очень условно, то, естественно, во-первых тот первичный талант, дар, склонность /открывающийся в раннюю пору юности/; затем дар роста /все время обнаруживая отстающих, остающихся в прошлом героев первых опытов, юношеских объединений, институтских лидеров/; дар выживания /знакомый нам по: жаль, талантливый человек был, да спился; или: жизнь заела; или: жена/муж сгубил/; дар обретения культурной вменяемости /свидетельство уже неотменяемой, необратимой зрелости, требующей немалых интеллектуальных и рефлективных усилий/; дар обретения собственного, моментально угадываемого голоса-интонации /удел весьма немногих/; и уже вершающий дар, превышающий это определение, дар быть законодателем моды, культурным лидером, основателем школы, течения, направления /я не упоминаю про амбиции, да и порою реализации претензий быть духовным учителем и водителем народных масс/.

Понятно, что данный инвентарий вполне может быть неполным, путать местами или же смешивать, дробить, неправильно квалифицировать позиции, быть попросту некритериальным. К тому же хронология, т.е. последовательность обнаружения этих даров может быть абсолютно иной, да и возможна синхронная, взаимоопережающая, пульсирующая, либо симбиозная модель их обнаружения - это уже дело подробных слежений и тонких умозрительных проникновений. Встает к тому же вопрос о степени интенсивности каждого из даров, о некомпенсаторности, о возможности внешнего /скажем круга сообщников, общей насыщенности культурной ситуации/ влияния и замещения. И, Бог знает, что еще может отыскать тонкий, въедливый, нелицеприятный или, наоборот, обожающий исследователь.

Я познакомился с Ниной Юрьевной уже в пору ее вполне сложившегосяспособа письма и поэтического облика. Она была ценима друзьями, уже угадываема критикой, предвкушаема широкой читательской аудиторией /что и подтвердилось в начале 90-х/. Но, должно заметить, среди круга ее друзей и единомышленников она выделялась не только несомненным социальным темпераментом, но и неким оживляющим творческим беспокойством, постоянной взбудораженностью, угадываемой потенцией не столько изменений, сколько наращиванием новых поэтических обертонов и возможностей поэтического жеста - это угадывалось сразу. Беспрестанная неуемная стихотворная деятельность ее в сумме, массе ежедневных прибавлений словно прорывалось в пространство, превышающее прсто качество и смысл поэтических текстов. Судя по последним произведениям, она вступила уже в некую метапоэтическую позицию, объявляющуюся в возможности давления на все культурное пространство, способности абсорбироваться в школах и течениях. Все это думается проявится при полной публикации ее последних текстов.

Как правило, велик соблазн /свойственный особенно русской традиции восприятия магической роли поэта/ мыслить метафизически предопределенной и лично угадываемой смерть поэта. Но также бессмысленны и фантазии по поводу того, что бы он, поэт, смог еще сотворить, не оборвись его путь.

Последний мой долгий разговор с Ниной Юрьевной случился весьма далеко от Москвы - в Нью-Йорке. Уже вполне предчувствуя близкий конец, она спросила меня, боюсь ли я смерти. На мой ответ, что я уже /я подчеркнул "уже"/ не боюсь смерти, а боюсь обстоятельств смерти, она заметила, что тоже, в отличие от давних дней молодости, да и совсем недавних дней страсти свершения, сейчас она смерти не боится, так как присутствует некое чувство этой свершенности. /Она оговорилась, что, конечно же, беспокойство о семье и детях ни в коей мере не может оставить ее/.

Вот, пожалуй, из постоянных недоумений по поводу себя и возникли на бумаге эти две составляющие - мои представления о сути, становления и роли поэтического дара и существования в современной культуре и мой последний разговор с Ниной Юрьевной - дающие возможность, мне во всяком случае, иметь некое представление о ее посмертной судьбе в русской литературе.

 

*  *  *

И г о р ь  ИРТЕНЬЕВ

Принимая покой как наркотик

Она многому успела порадоваться при жизни.Три книжки стихов, шумные вечера в забитых залах, любовь и признание домашних и друзей. Даже в запредельной Америке побывала не однажды.

Наверное, она была счастлива. Настолько, впрочем, насколько имеет право быть счастливым человек, посвятивший себя этому неоднозначному занятию. Но чем она обладала бесспорно, так это поразительной способностью делать счастливыми других. Раскрашивать окружающую бытовуху своими красками и давать людям с обычным зрением счастливую возможность эти краски воспринимать. В любом - самом общем - месте она в считанные мгновения умудрялась развернуть свой маленький самодеятельный, самодельный, самодостаточный цирк, вытащить на арену обычного зануду, и тому - отлично помню себя - ничего не оставалось, как подчиниться ее необременительному диктату.

Не все, что она делала, я понимал и принимал. По сию пору домашний, уютный Перышкин кажется мне ближе и надежнее отдающих космическим сквозняком Дирака или, к примеру, Планка - мир им обоим. Она же, физик по образованию, и во многом, по складу ума, до конца своих - так незаслуженно коротких - дней искала химерическую связь между физической и поэтической картиной мира. Не зря ее любимым образом было сеобъемлющее яйцо: "такое первое снаружи и в нем такая курица внутри".

Врожденное чувство гармонии и благородный слух позволяли ей на ограниченном пространстве одного стиха совмещать шокирующую брутальность с задыхающейся нежностью и беззащитностью. В ее иронии - не частый случай - не было ни малейшей примеси цинизма и отгороженности от несобственной боли.

Стихи, представленные в этой подборке, были написаны, когда жизнь уходила из нее. Я помню, как шелестел в трубке ее голос, с каким трудом произносила она слова и до сих пор поражаюсь ее мужеству и верности назначению.

Выстраивание любых иерархий в искусстве - дело заведомо уязвимое. слишком силен и очевиден бывает эмоциональный момент. Но думаю, что в нашем поколении Нина Искренко была самым крупным явлением поэтической природы. Время, прошедшее со дня ее смерти, позволяет мне сказать об этом вполне осознанно.

 

*  *  *

А н д р е й  ВОЗНЕСЕНСКИЙ

Св. Нина

Как известно, Св.Нина окрестила Грузию виноградными лозами, перевязав их своими волосами. Недогматично.

Нина Искренко была крестной для новой поэтической волны.

Она носила джинсовку врубелевской гаммы, со спиной из сотен английских булавок. Они переливались, как чешуя серебрянной рыбки. Это было покруче, чем шкура с картины Иванова.

Когда впервые в Москве, в Манеже выступал Б.Гребенщиков, сразу после него, среди рева фанов, я выпустил к микрофону Нину. Ее крохотная героическая фигурка самоубийственно стояла, расставив ноги как при качке. Она взяла зал. Ее полюбили. Она заставила слушать свои сложные нерифмованные периоды. Она крестила варваров поэзией.

Во всем - в московских перформансах клуба "Поэзия", эпотажных фестивалях, изданиях, возмущающих обывателей хэппинингах - жила, билась ее живая жилка. Мои соседи по комунальной квартире семья князей Неклюдовых не унижалась до произношения слова “сволочь” - они говорили: “св”.

Св. Нина была святая. Зажигалочка с Божьей искрой.

Как тихо стало в поэзии, когда она ушла! Вроде бы умерла она, а кладбищенская тишина обуяла стихотворцев, еще физически живых.

“ГРАЖДАНЕ СССР имеют право на труп” - декларировала она еще при жизни Империи.

Выпускница точных наук, Нина презирала расхлябанность и художественную вторичность. Камертончик вкуса, художник, она любила подлинные стихи, чужда уксусной зависти, фыркала на совковую теорию поколений. Неповторима сама, требовала неповторимости от других.

        Но мало Исскуства в игре выхлопных труб
        Но мало искусства и это дурной знак

Этими строками для меня завершается антология русской поэзии нашего века...

Заинтересованный и насмешливый зрачок Нины не прощал, когда вы соскальзывали на лыжню мелодичности. Она тактично напоминала, что любит нерифмованные главы из “Озы”, главы из “Рва” и т.д., т,е, то, что обычно не читается на вечерах. Кто, как она поймет новые видеомы?

В этой книге собраны друзьями Нины ее стихи, Круг друзей сжался, в этих стихах отразились “лучшие черты ее друзей”. Она жила для них. Для поэзии. Теперь круг расширится. Стихи стали классикой. Жаль только, что эта книга не вышла при жизни поэта.

По виду крестница, она была крестной.

Поэты интересны манифестами и стихами, но остаются они только стихами, только шедеврами. Ироничная эротика, обаяние эстетики Нины Искренко отпечатается на листе.

Навеки останется ее мавзолей светящихся сфер:

        яйцо такое круглое снаружи
          яйцо такое круглое внутри
       
          яйцо такое пасмурное в профиль
          все думает до самого утра...

Хочется цитировать до конца, без конца, это знак классики истый светящийся купол формы, ирония не мешает, даже одухотворяет свет этой усыпальницы. такого не было в мировой поэзии. И все под изящной тайной игры.

Игра оказалась смертельной.

В черном коконе лица среди отпевания в черквушке мы не узнали ее.

Все виноваты перед поэтом. Я в особенности.

Осенью Нина позвонила мне и попросила срочно повидаться, мы не знали, что она больна.

Я пригласил ее поужинать в ЦДЛ. Сидела притихшая, что-то мучило ее, наполненная чем-то своим, все не решаясь спросить. Красное вино не раскрепощало. Пошлой игривостью я пытался развлечь ее. И вдруг она, запинаясь, спросила: “Что т а м ? Что такое смерть? Есть ли что после?” Я бодро бормотал что-то об индусах, о жизни душ нечто из арсенала Вернадского и Шардена. Я проводил психотерапию. ЦДЛ не место для исповеди. Подсаживались алкоголики.

Нина погасла, застегнула булавочку, обрела беспечный тон. Больше я ее не видел.

Прости, Нина!