Mrkpsm

М.Шатуновский - Джону Хаю

Привет, Джон, Катя и Сашенька!

Я обнимаю вас троих и целую. Жизнь - полное дерьмо, но любовь и чувство собственного достоинства несколько компенсирует это неприятное обстоятельство. Плюс семья, друзья и Бог. А так же ангелы, ведьмы, кошки, мотоциклы и пиво. Независимость - это дорогая вещь. Иной преуспевающий бизнесмен беднее нас с вами, ведь ему не пришлось платить за свою независимость, за свое право не считаться с жизнью, с ее вонючими правилами.

Нам с Джоном повезло. У нас есть наши жены. Когда мы станем старыми бесполезными маразматиками, даже и тогда они не прозреют и не бросят нас на произвол судьбы. Да здравствуют Катя и Нара! Ура!

Еще у нас есть дочери и им тоже повезло, потому что у них такие замечательные мамы. С отцами у них вышла осечка, но зато у них есть теперь замечательный наглядный опыт: они будут знать конкретно, за какого сорта мужчин не следует выходить замуж. И потом, кто еще научит их такому количеству глупостей, пока они вырастают. А все, что не удастся нам, доделает жизнь.

Мы очень любим вас и скучаем. Однажды у нас будут деньги и мы встретимся где-нибудь в Сан-Франциско или Париже. И еще у нас есть перспективы: когда мы с Джоном умрем, мы будем путешествовать бесплатно. Так же мы будем бесплатно пить пиво и напишем наши лучшие романы. У нас превосходное будущее. Тогда вперед! Навстречу нашему будущему!

Целую вас всех. Ваш глупый Марк.

Джони, любимый наш Джони!

Только что ушли друзья. Юра, Ваня, Игорь, Сережа. У Юры жена - очень милая совсем молоденькая девочка с Алтая. Мы все скучаем по тебе. Мы говорили о том, чтобы пригласить тебя в Россию за наш счет. Точнее, не за наш, а за Нинин счет. У Сережи остались деньги, которые Игорь и Женя собрали для Нины, когда она еще была жива. Мы хотим потратить часть из этих денег, чтобы ты приехал к нам. Мы любим тебя. Нам не хватает тебя.

Наш общий друг - Патрик Генри - очень хороший друг. Таких друзей мало. Мы живы и у нас есть Патрик Генри - мы счастливые люди. Патрик - это не ты. Патрик - это Патрик. И все же потому, что здесь Патрик - ты и я, и все остальные друзья ближе друг к другу. Патрик любит нас всех. И я думаю, мы с тобой любим так сильно Патрика потому, что мы очень близкие друзья.

Ты обижаешься, что я был агрессивный, когда мы с тобой подрались. Ты виноват. Ты заставил меня увидеть Ниночку такой, какой я не мог её видеть. Ты заставил меня к ней пойти. Это было страшно. Тогда я хотел убить не тебя, а то, что ты заставил меня увидеть. Я увидел Ниночку. Мне казалось, что её тело расползается на ней по швам, как костюм на слишком увеличившемся в своих размерах человеке. Сквозь швы я видел, как ослепительно просвечивала страдающая душа. Это нельзя видеть спокойно. За то, что ты заставил меня это увидеть, я хотел тебя убить. Это было слишком больно.

Ты хочешь, чтобы я просил прощения. Я не умею. Ты ведь и так меня простишь. Я - говно, а ты - мой друг, поэтому ты виноват больше,
чем я.

Но в том, что касается Кати, ты - говно, а Катя святая. В конце концов, что ты хочешь? У тебя есть Сашенька и у тебя есть Катя. Сиди спокойно где-нибудь в уголочке и пиши свою белиберду, как это делаю я. Не надо, чтобы все думали, что мы такие замечательные. Хватит с нас того, что они не прогоняют нас.

О чем ты ссоришься с Катей? Скажи честно, ведь ты не прав. Мы никогда не бываем правы. Мы всегда виноваты. Ты и я - мы всегда виноваты. За это нас любят.

Почему ты думаешь, что Катя нечувствительна? Потому что трудно жить каждый день? Но ведь с того дня, как мы расстались, прошло только несколько часов. Не забывай, что у нас в запасе целая вечность. Ты уверен, что целая вечность есть у других?

Пожалей их. Ты слишком в привилегированном положении. Ты еще будешь жить и страдать миллион лет. Ты думаешь у Сашеньки или Роксаны есть миллион лет, как у тебя и у меня?

Поезжай в Тера-Линда и поднимись на холм, куда в последний раз я поднимался с Деждой. Это моя просьба. Интуиция подскажет тебе тропинку, по которой мы шли. Если ты увидишь трех оленей, помолись Богу.

Ты спрашиваешь, что тебе делать с Катей. Терпеть и страдать. Бог хочет, чтобы ты научился терпеть. Твоя душа хочет, чтобы ты научился страдать. Я хочу, чтобы ты был невесомым как сновидение.

5 ноября у Роксаны был день рождения. Пришли наверно 30 человек ее друзей и разгромили всю нашу квартиру. День рождения начался в 3 часа дня и кончился в 6 часов утра. Наргис плакала. Эти молодые идиоты разбили старую большую фарфоровую куклу, которой играла Наргис, когда была девочкой, и которой играла потом Роксана, когда была маленькой. Что-то проходит. Может надо что-то удержать? Или то, что должно остаться, удержится само собой?

Я не пишу сейчас, поэтому могу писать тебе длинные письма. Длиной равные всей русской литературе. Только у тебя не будет времени их все прочитать. Поэтому останавливаюсь.

Ты знаешь, что сказал Лао-Цзы две с половиной тысячи лет назад? Он сказал:

"О, хаос! Нет в мире порядка

Все ликуют, как на пиршестве или на празднике весны

Один я тих и незаметен, словно нерожденное дитя

О! Я плыву! Где мне остановиться?

Все чего-то жаждут, одному мне, похоже, ничего не надо

Мое сознание - как у полного дурака. О! Как пусто!

Все полны света, один я как слепой

Все любопытны, один я безразличен

Плыву в житейском море и не знаю, где остановлюсь

Все блещут способностями, один я как дурак ничтожный

Вижу прок в еде - тем и отличаюсь от других..."

Это обо мне? А себя ты узнаешь? Две тысячи лет назад было то же, что и сейчас. Так что спешить незачем, все равно никуда не опоздаешь.

Привет друзьям: Сорроу, Мишель, всем, кто меня помнит, привет Вере и Ричу. Целую вас всех: Катю, Сашу, тебя.

Твой Марк.

М.Шатуновский - Джону Хаю

Джони, голубчик, здравствуй!

Я в полной жопе. Денег стало так мало, что я не могу позволить себе снять трубку и набрать твой номер. Не могу, потому, что не могу. Я вообще ничего не могу. Мне сорок два года и я ничего не могу. Я умею только писать, но это никому не нужно. Поэтому и не имею право тратить деньги. Я их не зарабатываю. Но ужас в том, что никто из нас их не зарабатывает. Вот уже десять месяцев мы живем на деньги, которые Наргис заработала в прошлом году, и эти деньги почти уже кончились. Есть надежда, что у Наргис будет работа. Но работа, может быть, будет у Наргис, а я - твой бесполезный друг - в лучшем случае будут продолжать жить на ее деньги. Это стыдно. А когда тебе сорок два года, это просто позор.

Но при этом я неплохо ем каждый день, у меня хорошая квартира и остается спросить себя - какое я имею на все это право. Ответ один - никакого.

Я даже не очень хороший писатель. Хотя, может быть, я очень хороший писатель, но это никому не нужно. Но, скорей всего, я плохой писатель. Хотя есть шансы, что хороший. Но больше похоже, что плохой. Хотя думаю, что хороший. Но плохой - это более вероятно. Зато я умею хорошо писать. Даже отлично. Но писатель я плохой. Но пишу я хорошо. Отлично пишу. А в действительности выходит, что я полное дерьмо. Это диалектика.

Мир разрушился. Все друзья потеряли связь друг с другом. Нина умерла. Ты уехал. Америка - это где-то близко от того света. Сначала идешь прямо от Москвы. Доходишь до Парижа. Затем до Нью-Йорка. Потом чуть-чуть налево - Сан-Франциско. Потом делаешь резкий поворот направо - и ты у Бога. Не поворачивай направо, Джон, пока не увидишься со мной. Но если я поверну направо раньше, ты знаешь, где меня искать.

Передо мной на книжной полке стоит фотография Сашеньки. Она смотрит на меня и смеется надо мной - старым выжившим из ума идиотом.

Я не знаю, что будет с журналом. Я думал, что его будут делать Бунимович, Шатуновский и Арабов. Но оказалось, что делать его будет только Бунимович. Шатуновский и Арабов могут иметь мнение, но лучше, если они засунут его себе в задницу. Я переведу любой текст, который ты пришлешь. Я очень хорошо переведу текст, который ты пришлешь. Пришли тот, который ты хочешь. Пусть это будет тот, где Нина. Мы уже в том возрасте, когда можем позволить себе делать то, что хотим, а не то, что надо.

Когда Наргис заработает первые деньги, первое что сделаю я - позвоню тебе. Пусть даже это не мои деньги. Иждивенец - так иждивенец. Когда я умру, мне будет очень стыдно. Я даю слово.

Люблю Вас, целую и скучаю.

Марк

(приписка)

Привет, Джончик!

Я так сразу тебе не могу сказать, что я в полной жопе, как сказал мой папа. Может потому, что это не так на мне отражается: денег на концерты и на сигареты мне хватает, и положительных эмоций у меня больше, чем у родителей.

Роксана

М.Шатуновский - Джону Хаю

Здравствуй, Джон!

Мне кажется, что мы солдаты одной разбитой армии. Мы потерпели поражение и разбежались в разные стороны. Нам ничего не остается, кроме воспоминаний, как мы когда-то одерживали победы. Но в то, что это было на самом деле, уже никто не верит, в том числе мы сами.

Каждый из нас пережил свою катастрофу.

Твой Марк.

М.Шатуновский - Джону Хаю

Дорогой Джон!

Честно говоря, мозги у меня самого разваливаются, и я не могу вразумительно изложить тебе то, что, как мне кажется, я должен тебе изложить. Может, я и не должен тебе ничего излагать. И это вообще не мое собачье дело. Нечего давать советы и совать свой нос в чужую жизнь, которую, как бы ты ни любил человека, тебе все равно не понять до конца. Но раз уж ты мне звонил и мы целый час, хрен знает о чем, трепались с тобой по телефону между Нью-Йорком и Москвой без видимой пользы, то есть почти не понимая, что один хотел сказать другому, и наш дорогой Патрик предложил перевести мое письмо на английский и послать тебе по э-мейлу, то уж я тебе напишу.

Джон! Ты помнишь с какого слова началась наша дружба? Со слова "уступи". Джон, уступи Кате. Не ради Кати. Не для того, чтобы ей было лучше. Ради самого себя. Чтобы лучше было тебе. Пусть сначала будет даже слишком больно. Раны зарастают, потом они сладко ноют. Из них вырастают цветы или даже глаза. Глаза Дхармы. Я уже не говорю о стихах и романах.

Уступи, даже если ты не можешь уступить. Заставь себя это сделать формально. Зажми в горсть свою душу и не дай ей высовываться.

Что уступить - ты знаешь сам. Даже если это Саша. Человек своим жалким умишком думает, что знает, как лучше. Он думает, что уж тем более знает, как лучше его ребенку. Ни хрена он не знает.

Война между матерью и отцом, когда один из родителей учит ребенка ненавидеть другого родителя - это самое худшее, что можно сделать для своего ребенка. Помнишь, ты мне сказал по телефону, что, когда Саша с тобой, она ненавидит Катю. Это ужасно! Ужасно не для Кати, а для тебя. Может, сейчас, когда тебе больно и ты слабый - это тебе нравится. Но кончится тем, что Саша будет ненавидеть вас обоих. Научив Сашу ненавидеть Катю, ты научишь ее ненавидеть себя.

Пусть ты даже не учишь Сашу ненавидеть Катю, пусть это происходит само собой. Ладно, но это все равно значит, что Саша учится ненавидеть вас обоих.

Ты думаешь, если Саша ненавидит Катю, она становится ближе тебе? Ничего подобного. Она становится дальше от Кати, но ни чуть не ближе тебе.

Но что бы ты ни делал, для Саши Катя и ты - это одно и то же. Если Саша становится дальше от Кати, она становится дальше от тебя. Это объективно. Это как закон математики.

Джон, ребенок - это не объект. Это субъект. Это только сейчас кажется, что он объект. Объект твоих забот о нем. Но пройдет 15-20 лет и у нее будет совершенно своя отдельная от тебя жизнь, как это случается с любым ребенком, как это было с тобой, как бы ты ни любил и простил своих родителей за свое нестандартное детство.

Через 15-20 лет у Саши будет своя жизнь. Если ты сейчас сломаешь свою и у тебя не будет своей жизни, то через 15-20 лет ты будешь никому не нужным стариком. Не нужным даже Саше.

Не потому, что она вырастет бездушным и неблагодарным ребенком. А потому, что ты не дашь ей шанса.

Всегда легче любить человека, которого легко уважать. Если ты не можешь уважать человека, которого любишь, то это большое препятствие для любви.

Нельзя любить только из чувства благодарности. Нельзя получать любовь как пособие по старости.

Почему я это пишу?

Переезд в Нью-Йорк - это серьезный шаг. Там не ждет тебя хорошая работа, там нет монастыря, которые защищает тебя от тебя самого.

Если бы ты сделал этот шаг ради своей работы, ради литературного успеха, ради завоевания литературного Нью-Йорка, который все же важнее и значительнее литературного Сан-Франциско, ради нового этапа в своей жизни, ради развития сюжета своей жизни. Если б это было так. Но не делаешь ли ты это ради Саши? Может, ты хочешь принести свою жизнь в жертву Саше. Но нужна ли Саше такая жертва? Нужен ли Саше ходячий труп отца?

Поэтому на твой вопрос, переезжать ли тебе в Нью-Йорк или оставаться в Сан-Франциско - я отвечаю так: если ты переезжаешь в Нью-Йорк ради себя, то мой ответ "да", если ради Саши, то мой ответ "нет".

Жизнь не кончается сегодня. Может, ты, оставшись сегодня в Сан-Франциско, найдешь завтра лучшую позицию в Нью-Йорке. Может, зарабатывая лучше в Сан-Франциско, ты будешь реже видеться с Сашей, но качественней. Саша будет видеть не потерпевшего жизненное крушение отца, а отца, находящегося на своем месте, имеющем свое место в этой жизни. Отца, которого легче любить. Отца, который не мешает ей любить ее мать.

Нет условий, при которых самый плохой мир был бы хуже самой хорошей войны.

Не знаю, простит ли меня Бог за то, что я слишком лезу в чужую жизнь. Прости меня хотя бы ты.

Целую. Марк.

Джон!

Я очень жалею, что так все получилось. Ты не один во всем виноват. У меня не хватило терпения и доброжелательности. Нара считает, что если бы мы просто поболтали с тобой час на кухне, когда ты был пьян, ничего бы не случилось. Так она и хотела сделать, когда я привел тебя пьяного домой. Но жесткая позиция, которую я занял против тебя, спровоцировала тебя на обыкновенные пьяные глупости, которые бы ты не сделал в нормальном состоянии. Мне больно это осознавать.

Если бы я мог просто уйти, когда ты напивался, и оставить тебя одного там, где ты это делал, у меня не возникло бы раздражения против тебя. Но я вынужден был оставаться с тобой и в течении многих часов наблюдать, как ты все больше пьянел. Это было утомительно для меня. Нет ничего интересно в том, чтобы видеть, как твой умный и тонко понимающий мир друг становится глупым и смешным для окружающих из-за выпитой водки.

С другой стороны, ты не виноват. Ты пережил много трудностей за последнее время, и у меня не хватило сил быть чутким и понимающим другом. Я слишком строго судил тебя. Может даже не судил, а просто не сумел посмотреть на все твоими глазами.

Я хотел бы все исправить. Я люблю тебя. Я знаю, что ты справишься со своими трудностями. А трудность у тебя всего одна. Это самая тяжелая трудность - победить себя.

Тебе не нужно пить. Ты очень редкий и талантливый человек. И ты очень красивый человек. Наргис понравилось, как ты выступал в Литературном музее. Ты очень артистичен. Ты умный, красивый и свободный. Поэтому тебе не нужен алкоголь, чтобы быть лучше. Алкоголь не делает тебя более свободным. Он делает тебя хуже, чем ты есть на самом деле. Когда ты пьешь, ты глупеешь.

Ты должен победить алкоголь. И ты можешь победить алкоголь. Ты прекрасный писатель. Ты прекрасный профессор. Ты прекрасный отец. Ты плохой пьяница. Алкоголь не нужен тебе.

Ты сделаешь новую буддийскую скамейку. Ты напишешь новые стихи и романы. Ты получишь признание. Тебе будет тяжело, но ты сумеешь.

Плюнь на алкоголь. Мы все очень любим тебя. Я горжусь, что ты мой друг. Ты нужен нам. Ты нужен самому себе. Не позволяй этому дерьму сожрать тебя изнутри.

Есть Бог. Есть светлая часть суток. Есть книги. Есть Саша. Все это интереснее и не требует никакого добавления.

Мы обязательно еще увидимся и будем проводить дни вместе.

Мы старые и нам надо стать немножко скучнее и осторожнее. Надо уже научиться скучать, чтобы понять, что скучные вещи - это и есть самые интересные вещи на свете.

Я люблю тебя. Марк.

М.Шатуновский - Джону Хаю

Здравствуй, Джон!

У нас большое несчастье. Умер отец Наргис. Ты должен его помнить. Как-то летом 1997 года мы втроем гуляли вокруг пруда у Новодевичьего монастыря. Он был беззлобный человек с легким характером. Ему было 73 года. Это не много и не мало. Просто сама по себе смерть ближнего страшна тем, что всегда кажется, будто при его жизни ты не был достаточно сосредоточен на нем и не додал ему внимания и тепла. Это самообман, но он заставляет страдать.

Я с горечью осознаю все то, что происходит с тобой. Я могу ошибаться, но не могу думать иначе. Мне кажется, что и тобой овладел самообман. Ты хочешь победить или даже добиться хотя бы ничьи. А я всегда предпочитаю поражение. Для меня единственное осмысленное действие - уступить.

Моя точка зрения проста. Я считаю, что тебе вообще не надо было ввязываться в борьбу с Катей. Переезжать в Нью-Йорк. Платить адвокату 25.000 долларов. Уходить из монастыря.

Там далеко, в монастыре, ты сохранил бы в глазах Саши образ загадочного, не очень понятного, но очень интересного отца.

Там далеко, в монастыре, ты не торчал бы как гвоздь у Кати в заднице, и она бы не возражала против твоих пусть не таких частых, как в Нью-Йорке, встреч с Сашей. По крайней мере, со временем перестала бы возражать.

Здесь в Нью-Йорке тебе труднее, если вообще будет возможным, сохранить привлекательный образ отца для Саши, занимаясь разводом с ее матерью и являясь одной из причин конфликтов и дискомфорта в ее жизни.

Ты еще ничего не знаешь об эгоизме детей. Они хотят быть счастливы и ничего не желают знать о проблемах своих родителей, в которых не виноваты.

Мои отец и мать были в разводе. В моей семье меня научили не любить своего отца. Впрочем, я не слишком сопротивлялся, если не сказать, что не сопротивлялся вообще. Для меня было болезненным и обидным, что он развелся с моей матерью. Я не хотел быть несчастным. А когда моя мать вышла замуж, я попросил своего отца официально отказаться от меня, чтобы ее муж мог меня усыновить. Мой отец согласился, хотя я видел, как ему это было больно. Теперь я ношу фамилию другого человека и считаю его своим отцом.

Я понимаю, как все, что ты прочтешь в этом письме, далеко от того, что ты хотел бы услышать от меня, как от своего друга. Поэтому я не стремлюсь писать тебе слишком часто.

А поддержать тебя я не могу. То, чем ты сейчас занимаешься, слишком далеко от того, что я знаю о жизни. Это далеко от буддизма. Это далеко от христианства. Это не так, как, когда бьют по одной щеке, подставляют вторую.

Я, конечно, не нахожусь и на стороне Кати и не поддерживаю ее тоже. Но от Кати я не жду понимания всех тех вещей, которые мог бы понять ты.

Извини. Может, я слишком плохой друг.

Твой Марк.

М.Шатуновский - Патрику Генри

Здравствуй дорогой недостойный Патрик !

К несчастью полное разжижение мозгов и расслабление воли, в котором я сейчас пребываю, не позволили мне сразу написать тебе ответ на твое очень трогательное и согревающее душу письмо. 16 января Лера привезла его нам и мы все по очереди: я, Нара, Роксана прочли его. И все трое по очереди еще раз почувствовали грустный факт твоего отсутствия.

С другой стороны, что и говорить, приятно осознавать, что где-то далеко за океаном есть родная душа, который помнит о нас.

Разумеется, я пишу письмо на компьютере. Сейчас, сохраняя текст я впервые вынужден был создать файл "Patriсk". Пока ты жил рядом с нами в Москве, необходимости в таком файле не было. А расставание превращает живых людей в компьютерные файлы. У меня уже были файлы "John" и "Rolf". А так же файл "Nina" - ведь это тоже расставание, только более глобальное. Ведь расставание - это маленькая смерть.

И все же это не безусловное правило, что расставание делает человека файлом. Ведь у меня есть так же файлы "Bunimovich", "Arabov" и "Zdanov". Правда наша дружба с Женей уже немного похожа на расставание. А Иван сдал свою квартиру на год за 250 USD и 16 февраля уедет на свой баснословный Алтай. Сейчас он пока живет в Переделкино, где когда-то жил Джон. Так что остается один Юра.

Но ты не думай там себе, что когда я пишу все это, я чуть ли ни плачу. Все эти банальные красивости относительно людей, становящихся файлами - это всего лишь развлекающие ничтожного исписавшегося писателишку метафорические забавы.

Ну вот между словом "забавы" и словом "ну" прошло уже три недели. И в течении всех этих трех недель моя депрессия достигла таких подавляющих размеров, что я не в состоянии был врубить компьютер, открыть файл "Patrick" и нажать хотя бы одну из клавиш кей-борда.

За это время я съездил к Ване в Переделкино и так там нажрался водкой с так называемыми "писателями", живущими там по льготным путевкам СП, что не помню всех деталей своего приезда домой, а Наргис на следующий день разговаривала со мной с такой брезгливостью, с какой берут двумя пальцами нечистоплотный предмет.

Один из писателей, с которым я пил, собирается уезжать в Непал, где, говорит, такая дешевая жизнь, что даже литр английского джина стоит один доллар. Мы с Ваней обсуждали возможность добраться туда с Алтая через Монголию автостопом. У Вани теперь есть деньги (три тысячи долларов - плата за квартиру за год вперед) и он чувствует себя гораздо уверенней и воодушевленней. Но 17 февраля, если не снимет квартиру дешево где-нибудь в Переделкино, он вынужден будет махнуть на Алтай.

А еще за неделю до этого алкогольного срыва заезжал ко мне домой в гости Том Эпштайн и привез наконец плод вашей с Джоном и отчасти моей деятельности - Ванину книжку на английском языке. Книжка очень симпатичная и даже, может быть, замечательная. Но это может определить лишь англоязычный читатель. Жаль у меня всего один экземпляр. Я хотел бы послать ее Рольфу в Стокгольм. Но, может быть, и с одним экземпляром я поступлю так же, ведь эта книжка переводилась в большей степени для него, чем для кого бы то ни было в России.

Когда приходил Том, собрались Юра с Олей, Ваня. Наргис как всегда приготовила вместе с Роксаной вкусный ужин и купила бутылку очень приличного итальянского вина по 53 тысячи рублей за бутылку, которое она нашла в новом супермаркете на недавно открывшемся Тишинском рынке и пьет теперь постоянно. Она же эту бутылку и выпила сама, так как Том принес бутылку сомнительного "Кагора" и гордо его пил вместе с Юрой и Олей. Но все вместе они не выпили и половины. Остаток, поскольку он не применим в нашем доме, пришлось вылить. Ваня пил пиво, а я - пепси. Жаль не было тебя, это был вкусный ужин, как обычно. Кроме того, это было бы вполне логично, как это и бывало в последние несколько лет.

В течении трех последних недель я мусолю два стихотворения. Они мне нравятся, но зачем они нужны - вот вопрос. Они не произведут землетрясения в литературе, я не получу за них деньги, по крайней мере такие, на которые я мог содержать семью. Это тем более кажется бесполезным, что на прошлой неделе, а может недели две назад, честно говоря, в тягучей подавленности депрессией я потерял представление о времени, мне позвонили из "Знамени", куда я относил "Хрестоматию для статуй", и сказали, что я безусловно умею писать, но что "Хрестоматия" им не подходит. Правда, в отделе поэзии этого же журнала вроде бы ждут мои стихи, как мне говорит об этом Юра, но, я думаю, он просто хочет меня поддержать.

Так что моя жизнь находится сейчас на самой низшей отметке и я не знаю, выберусь ли чуть повыше. Кроме того, "чуть повыше" - это не совсем то, что мне нужно. Чем "чуть повыше", лучше уже еще ниже.

В делах Наргис все еще вспыхивают периодически надежды, но они становятся все бледнее.

Тем не менее у меня есть номер э-мейла. Рядом с нашим домом есть почта, с которой Наргис активно, но, увы, безрезультатно обменивается факсами со своими друзьями в Париже. Туда же мне можно посылать сообщения и материалы по э-мейлу. Это удобно и недорого. Сообщаю тебе номер моего э-мейла, который ты должен сопровождать пометкой "для Марка Шатуновского":

В этот уик-энд я пытался звонить Джону, чтобы сказать ему, как мне понравилась его книжка, но, как оказалось, у меня его старый телефон. А позвонить Сереже Кузнецову и спросить новый телефон Джона - на это меня уже не хватило. Еще одноходовую комбинацию я был способен сделать, но двух-ходовую - оказалось мне не по силам, хотя я довольно таки скучаю по нему.

Вот и получилось довольно большое письмо. Зато теперь у тебя о нас почти исчерпывающая информация. Стоит только добавить, что у Роксаны 20 февраля экзамен во французском посольстве и, может быть, она получит место во французском университете в Париже или Монпелье, но будут ли деньги туда ее отправить - это еще большой вопрос.

Вот, пожалуй, и все. От того, что я так долго не писал - это не значит, что мне нет до тебя дела, это только показывает насколько в я раздавлен обстоятельствами, что, как под придавившей меня каменной плитой, не могу пошевелить даже пальцем, чтобы надавить на клавишу кей-борда.

Обнимаю тебя. Наргис и Роксана тоже любят тебя и скучают по тебе и очень хотели бы тебя видеть. Это мне только что продиктовала Наргис, облокотившись сзади на мое плечо и прочитав последние мои слова в этом письме с экрана компьютера. Все. Включаю принтер.

М.Шатуновский - Патрику Генри

Здравствуй Патрик,

С радостью получил от тебя письмо. Ну, как тебе Америка после твоего возвращения? Нравится ли она тебе больше теперь, чем до того, как ты из нее уехал?

Я немного понимаю, почему ты так упорно сидишь в своем селе Ладу. Ведь лучше быть первым парнем на селе, чем последним в городе. Я так и представляю себе, как ты в ковбойских сапогах и шляпе с банджо в руках прогуливаешься по единственной улице в своем селе Ладу и гнусавым голоском поешь кантри, а местные девочки так и балдеют по тебе, но не понимают твоего равнодушия, а ты тоскуешь по далекой русской девушке Лере.

Может быть купишь себе трактор и станешь заниматься сельским хозяйством? Это вполне в духе Льва Николаевича Толстого и его героя из "Анны Карениной" - Левина, который, как известно, писался им с себя. Но, впрочем, не стоит подражать Толстому. Как сказала преподавательница русской литературы Московского университета, куда на подготовительные курсы ходит на всякий случай Роксана, Толстой был ограниченный человек. Если даже никому неизвестная преподавательница русской литературы пусть даже и Московского университета знает, что Толстой был ограниченный человек, то не стоит подражать ему. Сейчас всякий, кому не лень, может щипать Толстого за нос, теперь все умнее его. Только не я. Я, к сожалению, чувствую себя ограниченней даже Л.Н.Толстого.

Вчера я был на отпевании в церкви. Неожиданно умер смешной и нелепый человек, которого ты должен был бы хорошо помнить. Это Виноградов - директор музея Маяковского, который охотно устраивал у себя в музее вечера Нины. Он, может быть, слишком много и попусту говорил, но был весьма доброжелателен к нам - нининым друзьям.

Не знаю был ли он женат, в церкви я увидел возле гроба сидящей на стуле его мать. Она была похожа на контуженного человека, который плохо ориентируется пространстве. Не дай никому Бог пережить своего ребенка. А он лежал в гробу совершенно не обезображенный смертью, с аккуратно постриженной бородкой. Совсем такой, как при жизни.

Но хватит о грустном. Ты всегда был против моей инертности. И вот я решил сделать усилие. Может ты помнишь, полгода назад я звонил в отдел "Поэзии" журнала "Знамя" и договорился, что привезу туда свои стихи, но не привез. А перед Новым годом я отдал туда в отдел прозы "Хрестоматию для статуй". Через два месяца мне позвонили из "Знамени" и сказали, что я очень хороший писатель, но "Хрестоматия" им не подходит по стилю. И тогда, конечно, я совсем оставил мысль нести в "Знамя" свои стихи. Но в начале марта мне позвонил Юра Арабов и сказал, что разговаривал с заведующей отделом поэзии журнала "Знамя" и она сама напомнила ему, что вот, мол, он, то есть Юра, рекомендовал им некоего Шатуновского, который вот уже полгода все несет, но никак не принесет им свои стихи.

6 марта я должен был встретиться с Кириллом Ковальджи в его издательстве на Чистых прудах. И так как это не слишком далеко от редакции журнала "Знамя", я решил заодно зайти в журнал и отнести туда свои стихи. После встречи с Кириллом я отправился пешком по бывшей Кировской, а теперь Мясницкой, в сторону редакции журнала "Знамя", и когда подходил уже совсем близко, решил, что не пойду туда. Не хочется получить еще один отказ и испытать неприятные связанные с этим ощущения. Но потом я вспомнил деревенского парня с банджо - Патрика Генри, которой всегда хотел, чтоб я был энергичней, и все-таки пошел в редакцию.

Я поднял по лестнице, нашел кабинет Ольги Ермолаевой - заведующей отделом поэзии и постучал. Короче, я вошел, сказал, кто я, отдал свою подборку стихов, состоявшую из 18 стихотворений и собрался было уйти, но она предложила мне сесть и стала задавать вопросы. Это были мои нелюбимые вопросы: где я печатался, чем знаменит и стоит ли вообще с таким типом иметь дело такому респектабельному журналу, как "Знамя". Я, морщась, и не скрывая своей неохоты, вяло отвечал ей. Потом она сказала, что быстро читает стихи, и что уже в конце следующей недели я могу позвонить ей и узнать, как обстоят дела с моими стихами, то есть понравились они ей или нет.

"Черта с два я тебе позвоню", - подумал я, выходя из ее кабинета и с легким чувством выполненного долга решил навсегда забыть об этой истории и вообще о существовании журнала "Знамя".

В этот же день вечером мы сидели с Наргис вдвоем у телевизора. Роксана пошла на очередной концерт экстремальной музыки. В этот день был мой день рождения. Мне исполнилось 43 года. Я никого не позвал и не особенно хотел видеть. Дело в том, что, если звать тех, кого я хочу видеть, то автоматически я должен звать тех, кого видеть не хочу, но кого не могу не позвать, а то они обидятся. Поэтому я решил не звать никого. Так что в общем это был обычный вечер у телевизора. И вдруг раздался звонок. Вообще-то в тот вечер звонили неоднократно. Кое-кто вспоминал о моем дне рождении, о котором, честно говоря, я сам не помнил и предпочитал забыть, и поздравлял. Поэтому с чувством раздражения и неудовольствия, что вот придется в очередной раз выслушивать трафаретные поздравления и пожелания, я взял трубку. Женский голос в трубке сказал, что это Ольга Ермолаева из "Знамени" у которой я сегодня днем был, что она прочла уже мои стихи и что она потрясена. Что это такие замечательные стихи, в которых выражено глубокое осмысление нашего времени. Что она давно ждала таких стихов. Что она вставит их в июньский номер журнала. Что она извиняется за то, что из 18 стихотворений она отобрала только 14 потому, что это и так уже много и не помещается в принятый у них в журнале объем поэтических публикаций. Я сказал ей, что у меня были сложности с публикациями в их журнале, на что она очень удивилась, так хотела предложить мне порекомендовать мои эссе в отдел публицистики. Потом она, намекнув, что хоть их "Дама" - она имела в виду зам. главного редактора Наталью Иванову - с претенциозной придурью, торжественно поклялась, что будет бороться за мои стихи. Так что с таким великим поэтом современности ты имеешь дело, недостойный деревенский парнишка, который до сих пор еще не перевел не только 25 стихотворений, но и каждое слово, написанной великим мастером.

Тем не менее естественно, что мы все с нетерпением ждем вашего с Джоном приезда в мае. Не знаю, будешь ли ты, в свете нового витка вашей с Лерой, не побоюсь этого слова, любви жить у нее, если это вообще возможно, или снимать для вас двоих какое-то помещение, но мы все: Наргис, Роксана и даже я, были бы рады, чтоб ты жил у нас. Мы можем поселить вас вдвоем с Джончиком. Один будет спать в комнате Роксаны, а другой на раскладывающемся диване в гостиной. Так что места обоим хватит. На этом заканчиваю письмо, а то мне надо уже везти его Лере. Обнимаю. Желаю счастливого свидания с Лерой. Поцелуй тебе от Наргис. Она только что была в Париже и жила в отеле, в котором останавливался Майкл Джексон.

М.Шатуновский - Патрику Генри

Дорогой Патрик!

Ты уже замучил бедного Бунимовича, который слезно просил меня как-нибудь связаться с тобой: по э-мейлу или любым другим образом, только лишь бы освободить его от твоей бомбежки вопросами обо мне. Как тебе не стыдно! Зачем ты мучаешь занятого человека расспросами о таком недостойном человеке, как я, и отнимаешь у него время и душевные силы? Лучше бы взял лист бумаги, конверт, почтовую марку и старым неторопливым способом отправил бы письмо по известному тебе адресу на Погодинской улице.

Но, видно, ты уже безнадежно заражен технотронной эпидемией нашего века и тебе легче набирать русские слова английскими буквами для э-мейла или заниматься еще каким-нибудь дурацкими электронными штучками, чем облизать языком марку и наклеить ее на конверт.

Впрочем ты прав. Беги со своим временем наперегонки, а то вовсе вылетишь из него, как я, и будешь сидеть у разбитого корыта. Я свои соревнования проиграл. У Наргис лопнул последний проект, мы остались без денег, так что даже послать тебе этот факс - для меня непозволительная трата денег.

Учеба Роксаны в Сорбонне висит на волоске. Правда она уже улетела в Париж, где живет с бабушкой вдвоем в девятиметровой комнатке на тысячу долларов в месяц. Она уже получила "карт-этюдьен" и есть надежда, что одна подруга Наргис возьмет ее к себе "фий-о-пер", снимет ей студию рядом со своим домом на Мезон-Альфор и будет платить ей пятьсот долларов в месяц, за что Роксана будет отводить в школу и забирать из школы ее дочь, и заниматься с ней до вечера, когда ее уложат спать. Иногда Роксана сможет с ними ужинать. Так что если расписание занятий в университете позволит Роксане все это делать - это уже не плохой выход.

Наш полный финансовый и социальный крах привел нас с Наргис на некоторое время в состояние полной подавленности, поэтому я и не мог найти силы тебе что-нибудь о себе сообщить. Даже публикация моих стихов в восьмом номере "Знамени" прошла на этом фоне для меня незамеченной. Но сейчас уже лучше. Может быть мы соберемся эмигрировать в Германию.

Надеюсь хотя бы у тебя все в порядке. Но не забывай пожалуйста об антибиотиках. Обнимаю тебя. Твой Марк.

P.S. Наргис просила передать тебе поцелуй за калифорнийское вино, которое было восхитительным.

М.Шатуновский - Патрику Генри

Дорогой Патрик!

Мне очень жаль, что мы на время потеряли друг друга из виду, но в нашей душе и наших обычных семейных разговорах между собой ты всегда был с нами и очень часто вспоминаем.

До нас доходили о тебе разные сведения. Например, мы знаем, что тебе вырезали аппендикс и ты так же, как и Роксана, теперь принадлежишь к числу не полностью укомплектованных биологических организмов. Мой аппендикс при мне, но не знаю, дает ли это какие-либо преимущества.

Наше молчание было связано с тем, что мы мучительно и напряженно переживали не лучшим образом складывающийся сюжет нашей жизни, хотя жаловаться на жизнь - это не самое умное, что может сделать человек.

Больше года назад Наргис - главный гарант материальной и социальной стабильности нашей семьи - окончательно выпала из бизнеса, и мы остались без средств к существованию. В конце прошлого года мы впервые за очень длинный период в нашей жизни одолжили деньги. Тогда я сделал усилие и устроился на работу.

Бывший министр экономики Нечаев решил выпускать общественно-политический журнал и ему нужен был тот, кто его придумает и сделает. Меня рекомендовали, я ему понравился и стал работать. Платили мне крайне мало - 700 баксов в месяц, но при полном отсутствии доходов это было то, на это можно было выжить.

Перед этим, болезненно наблюдая, как Наргис теряет позиции в бизнесе и наша семья скатывается из относительного благополучия к относительному неблагополучию, мне стала невыносима моя сделавшаяся мне ненавистной собственная личная выключенность из социальной жизни, кипевшей вокруг. Поэтому, начав работать в журнале, я с удовольствием окунулся в работу с головой.

Я придумал делать журнал, где не будет журналистов. Журнал целиком и полностью должен был состоять из статей и интервью самых известных политиков, экономистов, ученых и деятелей культуры нашей страны. Авторами нашего первого номера стали: Гайдар (бывший премьер-министр), Бурбулис (бывший первый вице-премьер), Лившиц (вице-премьер), Сатаров (помощник Ельцина), Караганов (председатель комитета по обороне и внешней политике Совета Федераций), Шелов-Коведяев (бывший заместитель министра иностранных дел), Глазьев (бывший министр внешней торговли), Памфилова (бывший министр социального обеспечения), Вознесенский (поэт) и другие важные шишки.

Мы создали свое "know how". Оно состояло в том, что мы создавали подробный вопросник по выбранной теме, а из полученных ответов я либо делал статью, автором которой был тот, кто на вопросы отвечал, либо оставлял ответы на вопросы в виде интервью. Работы было много и это была причина, почему я не мог даже написать тебе и послать факс, хотя факс-машина стояла на столе у моей секретарши.

Сначала мне было интересно. Я непосредственно столкнулся с теми людьми, которые, как рыбы в воде, плавали в той самой социальной жизни, из которой я долгое время был выключен и куда мне хотелось попасть, так как с этим я связывал надежды на материальный успех и возвращение прежнего солидного материального положения своей семьи.

Но, к сожалению, увы, вся социальная система России - это плохо работающее убыточное предприятие. В конце концов, оно окончательно обанкротилось. У моего патрона кончились деньги. И едва выпустив первый номер, наш журнал прекратил свое существование.

Я, как и Наргис, но только гораздо быстрее нее, стал безработным. Роксана должна была бросить учебу в Сорбонне. Теперь она работает в журнале "ELLE" на ресепшене, получает 600 баксов в месяц и на эти деньги мы все живем.

Все это крайне грустно и даже позорно для нас с Наргис. Роксане не исполнилось еще и 19 лет, а она уже вынуждена кормить своих не таких уж старых родителей. Мы не видим для себя никаких перспектив. Это тупик.

Но самое проблематичное, что по мере работы в журнале, вся заманчивость активной социальной жизни, которая меня так сперва привлекала, потихоньку стала улетучиваться. Я стал терять к ней всяческий интерес. Прежде всего потому, что для меня был очевиден ее кризисный характер. Не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы видеть и понимать такую очевидную вещь, что все, кто выплыл и поднялся наверх в результате бурных событий последних лет, не только не сумели развить свой успех, но сразу же после непродолжительного всплытия, бездарно и уныло катились по наклонной вниз, к непопулярности и забвению.

Те, кто украли государственные миллионы, не только не сумели сделать из них десятки миллионов, а потеряли большую часть украденного. Те, кто получили власть, не только не сумели ею воспользоваться, а так себя дискредитировали, что уже никогда к этой власти им не вернуться. Ельцин, за которого голосовало более 80% России, теперь ненавистен более 90% той же России.

Работать на находящейся в упадке фирме скучно и неинтересно. Неинтересно прикладывать какие-либо усилия, потому что они наверняка окажутся напрасными. Русская социальная жизнь - это такая практически уже обанкротившаяся фирма. И у меня пропал интерес к активной социальной жизни. Но как тогда зарабатывать деньги? "Куда несешься ты, Россия? Дай ответ! Не дает ответа!" - это уже Гоголь. Куда несемся вместе с ней мы - я, Наргис и Роксана, - еще проблематичней.

Вот и все про нас. Обнимаю.
М А Р К

М.Шатуновский - Патрику Генри

Дорогой Патричек!

Ты спрашиваешь меня о православии в творчестве поэтов клуба "ПОЭЗИЯ".

Проблема в том, что считать православием?

Всякий человек, решающий проблему своих взаимоотношений с Богом в рамках русскоязычной культуры, так или иначе решает ее в рамках православия.

Если, скажем, некто является русскоязычным поэтом еврейского происхождения или мусульманином и начинает писать стихи по-русски в рамках сугубо иудаистской или мусульманской культуры - его творчество не воспринимается как русская культура, а лишь как национальная культура на русском языке.

Такой феномен свойственен многонациональным империям и одним из его наглядных примеров - творчество Чингиза Айтматова.

Айтматов хоть и пишет по-русски, но он казахский писатель (или киргизский, я точно не знаю). Его творчество никогда не воспринимается как русская литература.

То же самое можно сказать о творчестве писателей, являвшихся представителями других национальностей, входивших в состав Российской империи и ее инварианта - Советский Союз. Это целый ряд еврейских писателей и поэтов и т.д.

Русский язык, будучи языком межнационального общения, ставил перед национальным автором дилемму - либо писать на национальном языке и оставаться практически неизвестным автором в пределах всей страны, либо писать по-русски.

Кроме того, национальные культуры объективно были уже и масштабно мельче русской культуры. В рамках империи русская культура являлась наднациональной космополитичной культурой. Это автоматически делало русскую культуры невероятно притягательной для наиболее продвинутых представителей национальных культур.

Мало какие из национальных культур могли всерьез конкурировать с русской культурой.

Кое в чем удавалось конкурировать грузинской культуре с русской в области кинематографа.

Кое-как конкурировали с русскими художниками национальные художники в изобразительном искусстве.

Но все это было отчасти возможным только там, где не требовался язык как средство коммуникации.

Ведь с помощью языка кино или языка живописи не попросишь соседа за столом во время ужина передать тебе миску с салатом.

Поэтому в литературе у национального поэта или писателя был довольно-таки ограниченный выбор.

Первое - ты остаешься узко национальным литератором, неизвестным широкому читателю империи и ограниченным узкими практически не учитываемыми мировой культурой рамками.

Второе - ты становишься русским литератором.

И третье - ты становишься вроде Айтматова странным гибридом, представляющим собой национального киргизского (казахского) русскоязычного писателя.

Говоря о православии в творчестве поэтов клуба "ПОЭЗИЯ", мы имеем дело с изначально русскими писателями, хотя сами по себе они могут быть представителями разных национальностей.

В фамилиях Искренко и Еременко проявляются украинские корни. Бунимович и Шатуновский - евреи. А Арабов - потомок крымских греков.

Однако все они в полной мере изначально русские писатели. И любое соприкосновение с темой взаимоотношений человека с Богом в их творчестве автоматически находится в рамках православия. (В случае Бунимовича - это атеизм православного толка). Это точно так же, как в доатеистические времена, то есть до революции, когда любого русского ребенка автоматически крестили в православную веру.

Можно, конечно, говорить о национальных мотивах в творчестве русских писателей, но это всегда только стилизация, то есть взгляд на национальную культуру из пределов русской культуры. Такие примеры встречаются у Пушкина и Лермонтова. Есть они и в английской литературе. У Байрона, по-моему, есть еврейские песни, но все это только подделки. А у поэтов клуба "ПОЭЗИЯ" даже этого практически нет.

Поэтому, повторяюсь, любое обращение поэтов клуба "ПОЭЗИЯ" к теме взаимоотношений с Богом (в том числе, к теме Его отсутствия) - это православие.

Такие стихи есть у Парщикова, Искренко, Арабова, Жданова и даже Еременко, несмотря на декларируемый последним дзен-буддизм. Дзен-буддизм Еременко - это все равно дзен-буддизм новообращенного из православия.

Другое дело, что внутри православия существует конфликт, свойственный, впрочем, любым формам христианства, по разному отраженный внутри различных христианских традиций.

Это конфликт между верой и религией. Между живым чувством Бога и формами религиозных ритуалов. Между универсальным и ограниченным.

Только в смысле обращения к универсальному можно говорить о выходе поэтов клуба "ПОЭЗИЯ" за пределы православия. Но это не выход в атеизм или другие религии. Это расширение православия, преодоление его ограничительных национальных форм.

Но, одновременно, это и сохранение всех тех национальных православных признаков, которые позволяют сберечь богатство своеобычности, не дать перепутать представителей русской культуры с представителями других не менее великих и универсальных культур, перепутать американского поэта с русским.

Любое упоминание Бога в стихах поэта клуба "ПОЭЗИЯ" ты можешь рассматривать как православие или конфликт внутри православия, что тоже является православием. А такого ты найдешь навалом.

Но прежде, чем касаться темы православия, надо быть уверенным, что ты хорошо отличаешь живую веру от спекуляций. И это касается не только православия, но и католицизма, протестантизма, дзен-буддизма и вообще всех религиозных систем.

Вера в Бога - это вертикаль, ведущая от человека к трансцендентальному и обратно. В принципе она должна существовать непрерывно. Но для человека это обременительно. Под разными предлогами он старается оправдать эту обременительность. Например, необходимостью посещать туалет и разными другими необходимостями он оправдывает периодическое отсутствие этой вертикали, ее прерывание.

Для еще большего удобства отлынивать от этой вертикали человек изобрел храмы, то есть такие места, где он осуществляет эту самую вертикаль и за пределами которого не осуществлять ее он считает для себя извинительным.

Так католики построили готические храмы, а ортодоксы - православные. Вера в Бога - это все равно всегда только вертикаль между человеком и Богом, но католики стали утверждать, что вера - это готический принцип укладывания камней, а ортодоксы - что это православный способ укладывания камней.

Тем не менее камни можно укладывать как угодно, сами по себе, без вертикали между человеком и трансцендентным, они не имеют никакого отношения к вере в Бога. При этом русские храмы красивы по-своему, а готические по-своему.

Так вот, меня как человека, родившегося там, где строят храмы по-православному, научили их строить именно по-православному. Готических храмов я строить не умею.

Конечно, можно научиться строить готические храмы, но для того, чтобы делать это по-настоящему, не имитировать их, не делать стилизаций, не совершать спекуляций, нужна еще одна жизнь, а у человека она всего лишь одна.

Поэтому я так уже и буду до конца жизни строить православные храмы. Но так же я буду помнить, что главная моя цель - это не строить храмы, а сохранять непрерывность вертикали между человеком и Богом, и что православные храмы для этой цели подходят ничуть не больше, чем католические. И, честно говоря, храмы вообще необязательны.

На самом деле храм - это сам человек. А молитва - это вся его жизнь. Но просто это кем-то еще до моего рождения устроено так, что среди снегов - это преимущественно белый или желтый морозоустойчивый человек, а в Африке - это преимущественно черный или смуглый легко переносящий жару человек. Я же не могу выбрать себе цвет кожи или психо-физические свойства.

Итак, я православный потому, что я родился в православном мире и мои стихи поэтому православные.

Попытки же утверждать, что православие выше всех других форм религии - это глупость. Этого ты не найдешь ни в моих стихах, ни в стихах моих товарищей.

Но в России все чаще появляются отдельные личности и целые группы людей, заявляющие, что православие превыше всего и даже важнее самого христианства. Это обыкновенный национализм или национал-фашизм, и я могу с гордостью констатировать, что среди моих товарищей таких нет.

Точно так же я не могу согласиться с тем, что немедленно следует отбросить все национальные способы написания стихотворений, что христианские американский и русский или китайский с японским дзен-буддистские поэты должны немедленно научиться писать стихи совершенно одинаково на каком-нибудь эсперанто.

Я не могу согласиться с тем, что православие важнее христианства, так же как не могу согласиться с тем, что универсализм важнее обстоятельств моей жизни.

Вот так-то, дорогой мой Патричек

Скорее всего когда ты будешь в Лондоне, я буду в Париже. Так что, если захочешь, можешь переехать через Ла-Манш и повидаться со мной рядом с тур Эфель. А если нет, все равно спасибо за поздравления и до встречи в Москве.

Твой великий друг.

М.Шатуновский - Рольфу Хьюзу

Дорогой Рольф, я очень рад, что ты снова материализовался. Но ты материализовался только позавчера. Поэтому я ни только не могу приехать на твою свадьбу в Стокгольм, тем более что твоего официального приглашения на свадьбу я до сих пор не получил, но и послать тебе официальное поздравление на красивой праздничной открытке я тоже уже не успеваю. Поэтому получи мои поздравления в деловой манере, то есть по факсу.

Я заранее люблю твою жену, так как подозреваю, что в твоей материализации она приняла не последнее участие. Я поздравляю ее с успехом в этой нелегкой работе. Я от всего сердца желаю ей держать тебя подальше от твоего "пауэрбук"а. А так же рассчитываю, что ты не обманешь мои ожидания в качестве будущего отца.

Пользуюсь присутствием Патрика Генри, чтобы он помог мне послать тебе эти несколько строк. Но в скором времени надеюсь послать тебе более подробное письмо.

Поздравляю тебя, мой друг. Будь счастлив и пожалуйста больше не дематериализуйся.

Твой Марк

М.Шатуновский - Рольфу Хьюзу

Дорогой Рольф,

вот уже три месяца, как твоя фотография вдвоем с твоей очаровательной женой укоризненно и осуждающе улыбается мне с книжной полки над моим письменным столом. Но мой английский язык, то есть Патрик Генри, уехал в Америку с концами, и я лишен возможности написать тебе несколько непринужденных слов.

Мне пришлось обратиться к своей дочери за помощью в надежде на твой французский.

С июля прошлого года я нахожусь в состоянии жесточайшего кризиса, что совпадает окружающей меня ситуацией как в стране в целом, так и в моей семье. В стране произошла криминальная революция, и для того, чтобы здесь жить, нужно втягиваться в криминальные взаимоотношения с властью и бюрократией. Остальные, кто не втягивается в эти взаимоотношения, а их подавляющее большинство, по шесть, а то и девять месяцев не получают зарплаты. И на завтра профсоюзы призывают к всеобщей забастовке, в которой, по предварительным данным, примут участие двадцать миллионов человек.

Все это не может не сказаться и на моей семье, которая по своей аристократичности и идиотскому неизживаемому снобизму не может слишком уж сблизиться с победившими "новыми русскими", то есть нуворишами, то есть этими криминальными структурами, а потому материально наше положение весьма пошатнулось со времени нашего пребывания в Америке.

Литературой вообще невозможно заработать денег, и я, сложив руки, смотрю, как моя жена напрягается, чтобы сложить какой-нибудь новый бизнес, который бы не очень-то зависел от мафии и был бы безопасен. Она еще продолжает заниматься высокой модой. Несколько месяцев назад она была директрисой магазина "Ги Лярош", но когда владельцы отказались платить ей ту высокую зарплату, которая подразумевалась договором, она ушла, хлопнув дверью. Теперь она пытается открыть свой собственный магазин с помощью влиятельных инвесторов.

Литературная жизнь у нас замерла, хотя твой любимый писатель Пелевин со своим романом "Чапаев и пустота" занимает первое место во всех рейтингах, а твой друг Марк Шатуновский в этих же рейтингах напрочь отсутствует. Но ему, то есть мне, на это наплевать. Я ем, сплю и читаю китайцев, Библию и Толстого.

В переводах Джона Хая и Патрика Генри в прошлом году в Штатах вышла книга стихов Ивана Жданова "The Inconvertible Sky" в издательстве "Talisman House" с моим предисловием. А еще раньше, в 1995, в издательстве "Three Continent Press" книга Нины Искренко "The Right to Err". В мае Джон и Патрик приедут в Москву на полтора месяца. Они оба двое из пяти соредакторов шестисотстраничной антологии русской поэзии, которая готовится к выпуску в Штатах и приедут в Москву, а так же Санкт-Петербург и Екатеринбург (бывшие Ленинград и Свердловск) собирать материал.

Если вы с женой и твоим беби, который, я надеюсь, здоров и жизнерадостен, как и его родители, соберетесь в летнее время для разнообразия посетить Москву, то я буду рад поселить вас у себя дома и все свое время посвящу вам.

Твой Марк

М.Шатуновский - дочери Роксане

Москва, 30 октября 1997 года

Здравствуй, малышка-толстышка!

Что тебе написать, находясь в том состоянии недоумения, в котором пребывают твои родители? Я даже не знаю, имею ли я право по тебе скучать, ведь скучать - это значит хотеть тянуть тебя назад, в жизнь рядом с собой, а это значит - в то же болото, в котором я сам ежедневно нахожусь. Поэтому я даже, может быть, ежедневно радуюсь, что тебя нет рядом с нами, а ты находишься где-то там в далеком и прекрасном Париже. Хотя и не могу не сознавать, что "прекрасный" он только издалека или вблизи при наличии немалых денег и тех людей поблизости, которые тебе необходимы. Нет, я не успокаиваю себя, что у тебя все прекрасно. Я знаю, что денег у тебя нет, что жить тебе тесно, что, может быть, та учеба, ради которой ты там упорно сидишь, сама по себе ничего не значит или ничего в итоге не даст, - кто знает. Я вообще не знаю, что теперь что-нибудь значит, а что - нет. Может быть вообще с рождения тебя следовало бы отдать в детский приют, чтобы ты росла там не в расслабляющей любви, а в ежедневной стимулирующей борьбе за выживание.

Видишь ли, любовь это страшная штука. Вроде бы только ради нее и стоит жить, но в результате превращаешься в малышку-толстышку с инфантильными родителями впридачу. Конечно, какого черта идти куда-то или ехать куда-то, когда дома тепло, уютно, все тебя любят и при наличии небольших, в общем-то, денег можно приготовит вкусную жрачку. Не надо напрягаться или изображать из себя черт-те что. Спать можно до обеда, что сокращает финансовые затраты, умыться к часам к пяти вечера, а потом до упора смотреть любую белиберду в телеке. Правда расслабиться можно настолько, что и тех незначительных финансов не будет, какие нужны для такого вегетативного существования. Это, собственно, и происходит с нами.

Мы какая-то сдубурухнутая семья, которая без каких-либо на то оснований решила почему-то, что все равно ничего интереснее нас самих нет, а поэтому и нет ничего, ради чего стоило бы напрягаться. Все равно все кругом дураки и жлобы, и только мы сами - лучший образец человеческой породы. Самое ужасное - что это практически невозможно опровергнуть. Встречаются, правда, всякие святые подвижники, такие как недавно скончавшаяся мать Тереза. Но ведь в ней самой по неизвестным нам причинам был такой моторчик, который двигал ее делать все то замечательное, что она делала. А у нас такого моторчика нет. А без моторчика далеко ли уплывешь в заданном направлении?

Для людей без моторчика мы - это верх совершенства. Можно, конечно, приложить усилия для еще большего совершенства. Вытаскивать себя за шкирку каждое утро бегать по три километра в любую погоду. С фонарем днем и ночью выискивать страждущих и обездоленных. Но для этого нужна чудовищная сила воли, которая у нас изначально отсутствует. И единственное средство это преодолеть - послать подальше всяческую любовь к своим детям и отдавать их с рождения в детский приют.

Правда, здесь могут быть и свои контрдоводы. Ты, мама и я, и все остальные люди сделаны по некоему проекту, который мы сами не выбирали и тем более не создавали. А то внешне я бы лучше выбрал быть похожим на Янковского, а вы с мамой на Шерон Стоун и Линду Еванжелисту. Тогда возникает вопрос - в какой мере мы имеем право себя переделывать? Имеем ли мы право насильно без полагающегося для этого моторчика помогать страждущим и обездоленным? И способны ли мы вообще, не имея к тому предрасположенности, кому-либо помочь, если не можем помочь даже себе? Не сделаем ли мы тем, что пойдем против собственной природы, только хуже себе и, главное, другим, которым собираемся помочь? Правда, безвольное, как говно в проруби, существование - тоже ужасное преступление против природы. Человек должен стремится к совершенству. Но можно ли быть совершеннее, чем мы уже есть, если принять во внимание, что моторчик-то в нас не был запрограммирован?

Вот и остается любить друг друга, несмотря на то, что ни к чему хорошему это не приводит. Для этого нужна пенсия. Я думаю, что Господь Бог должен предусматривать для таких, как мы, людей без моторчика пожизненную пенсию от небесного ведомства, и то что мы ее не получаем - это Его, а не наш недосмотр. Хотелось бы, чтоб и Он так считал, а то, ведь, если наши взгляды не совпадают, какое значение имеет моя точка зрения.

К чему это я пишу? К тому, чтобы объяснить тебе, отчего я даже не так невыносимо по тебе скучаю. Ведь радость, что ты не с нами в таком же положении, как мы, препятствует этому. Я рассчитываю, что стесненные обстоятельства там в переполненном соблазнами Париже стимулируют у тебя появление хотя бы небольшого моторчика (слишком большой не нужен - тоже опасен для жизни), что хотя бы частично компенсирует нашу с мамой неспособность отдать тебя с рождения в детский приют или даже хотя бы кормить тебя, как учил нас единственный настоящий доброжелатель нашей семьи доктор Перфилов.

Плачь, мучайся, страдай, преодолевай трудности, пока не поздно. А я за тебя порадуюсь.

Целую тебя, твой изо всех сил старающийся перестать тебя любить, хотя это, может быть, уже практически неосуществимо. ПАПА

Москва, 1 ноября 1997 г.

Моя любимая доченька!

Нет никого на свете, кого бы мы с мамой любили больше тебя. Тебе не надо спрашивать разрешения, чтобы в любой момент, когда ты только захочешь, приехать домой. В каникулы или не в каникулы, мы всегда найдем в себе силы понять тебя и ни за что не упрекать и не винить.

Несмотря на то, что мы одно целое, все-таки твоя жизнь находится несколько в иной стадии, чем наша. Нет ничего страшного в том, чтобы бросить Францию и приехать домой, где нет ничего - ни денег, ни видимых перспектив. Для тебя это не тупик. В конце концов, ты молодая и у тебя есть время. Ты можешь устроиться не на самую лучшую работу - на жизнь все равно хватит. А дальше, кто знает, как повернется. Может появиться работа и получше. А может, глядишь и повезет, и окажется даже, что лучше было все бросить и приехать домой, чем сидеть и мучаться в маленькой бабушкиной квартирке вдалеке от родителей и друзей.

Ничто не неопровергаемая аксиома. И нет никого, кто точно знает, как надо и как лучше всего. И все же не мешает и некоторая осторожность. Бросить - всегда можно успеть. На твоих глазах мама проявила неосторожность и бросила, а теперь не может найти работу. Я понимаю, отвратительно работать с такими людьми, с какими приходилось работать ей. Да еще когда зависишь от них. Но сейчас те две тысячи, что она имела, могли решить многие наши, в том числе и твои, проблемы.

Не надо торопиться загонять себя в угол. Но и бояться поступить, как тебе подсказывает сердце, тоже нельзя. Поэтому нужно уметь сохранять некоторое равновесие между первым и вторым. Только об этом я тебя и прошу.

Я уверен, что ты на это способна. Если же ты возьмешь и все бросишь, я буду считать, что так правильно и так надо было поступить. Точно так же я считаю, что и мама поступила правильно, что по другому поступить было нельзя. То есть абстрактно и можно было бы, но ведь это абстрактно. А для мамы это было невозможно. Вот когда ты решишь, что для тебя оставаться в Париже тоже больше невозможно - значит так это и есть.

Когда-то с бабушкой произошла трагедия. Она уехала, оставив нас в Москве и не осознав до конца, что это для нее значит. А когда столкнулась с этим непосредственно - пережила дикую трагедию вплоть даже и до мыслей о самоубийстве. Но она пережила эти трудности, хотя всех своих трудностей она до конца не разрешила. И много раз она спрашивала себя и меня - зачем? Для чего ей жить? И вот сейчас есть один ответ - если б не она, у тебя не было бы ни малейшей возможности попробовать учиться в Сорбонне. А если удастся ее закончить - то и закончить.

Достаточные ли это основания для того, чтобы пережить все то, что она пережила - однозначно ответить на это я не берусь. Ответить на это может только она сама. Но жизнь устроена так, что старшие должны быть подспорьем для младших, так как те приходят на этот свет и вызываются к жизни ими. И моя мамочка ни разу в жизни до моего более чем сорокалетнего возраста от этого не уклонилась, чего бы это ей ни стоило. А вот мы с твоей мамой в нужный и критический для тебя момент оказались неспособными выполнить эту обязанность. И это тяжелым камнем лежит у нас на душе.

Нет у нас и денег, чтобы дать тебе на приезд сейчас на Рождество домой. Мы не жалеем тебе денег - честное слово. Когда были - мы же дали на Чехию. Но у тебя есть мамино кольцо. Ты можешь продать его и приехать на эти деньги.

Вообще - от того, что мы загнали себя в угол, мы лишили себя способности принимать решения. И фактически само собой право принимать решения и брать на себя ответственность перешла тебе. Может рановато для такой малышки-толстышки, но сейчас уже изменить ничего не получается. Мы были бы счастливы, если бы откуда-то нашлись деньги и ты приехала домой побыть с нами и поспать в большой кровати. Так что смотри по обстоятельствам. Не забывай об осторожности, хотя забывать о ней время от времени тоже не мешает. Подумай как следует, взвесь. Хорошо бы, чтоб и бабушка тебя поддержала в твоем решении. Ведь она делит с нами наши трудности, значит и право голоса у нее должно быть. Конечно она делает это добровольно - но и мы принимаем это тоже добровольно. Не значит, что нельзя поступить не так, как это считает бабушка, но еще лучше, когда все вместе согласны. И конечно же мы ждем тебя всегда, каждый день.

Мы по нескольку раз перечитали твои замечательные письма, и конечно же мама чуть не расплакалась. Но с нами был Пиганьоль, и она сдержалась.

Видишь, меня не надо заставлять писать тебе письма. Не знаю, понравятся ли они тебе. Но какие бы они ни были, пишет их тебе твой безоговорочно любящий тебя папа.

Поцелуй пожалуйста за меня мою мамочку, которая, я знаю, очень скучает по мне и не видела меня уже целый год. Даже если она и осуждает меня за то, что я по жизни полное ничтожество, - это все равно не мешает ей преданно и бесконечно меня любить. И я очень скучаю и люблю ее.

Целую тебя много-много раз. Всегда жду.

Твой ПАПА.

Здравствуй, моя любимая доченька Кутечка!

Сейчас вечер. За окном мне видны огни ярко освещенного особняка, который почти уже достроил себе "Русский капитал". Видны засыпанные снегом крыши гаражей и подсвеченные маковки нашего монастыря. В комнате темно. Светит только моя настольная лампа. А на кухне горит свет. Там сидят мама и тетя Вера и о чем-то болтают. Мы только что кончили ужинать. Мама пожарила тыквенные пирожки и запекла треску под маринадом. Теперь мы покупаем продукты подешевле. Но мама все равно готовит вкусно. Мама перестала покупать себе вино, а я не пью больше ни "Швепса", ни "Колы". Зато мама варит мне очень вкусные компоты из клюквы.

Вчера я был на Авторском телевидении (АТВ). Меня пригласили на запись заключительной передачи "Пресс-клуб". Помнишь, была такая скучная телепередача? Там показывали документальные фильмы, а потом их обсуждали. Может ты эту передачу даже и не видела, потому что там скучные дядьки все чего-то говорили. На эту запись меня пристроил Юра Арабов и мы с ним там чего-то сказали. Это записали и, может быть, покажут по телеку. Так что и мы приобщились к этой скучной болтовне. Вообще-то там было мерзковато. Но мы с дядей Юрой решили, что пора нам заявляться. И вот, преодолевая отвращение, мы заявились. И даже никто бы не подумал, что нам мерзковато, потому что мы всячески изображали заинтересованность. Правда, дядя Юра не очень-то изображал. А я - вовсю. Ведь дядя Юра пристроил меня на эту запись и я считал своим долгом оправдать его усилия. Дяде Юре вообще не очень-то эта запись была нужна. Он и так целый вечер был в прямом эфире программы "Времечко". Такой он знаменитый. Но говорил он там такие пессимистические вещи, что на программе "Времечко", по-моему, не очень-то рады были, что его позвали.

Сегодня вечером за ужином тетя Вера расспрашивала про тебя маму, а мама рассказывала про твои проблемы с визой. А когда мы кончили ужинать, позвонила твоя Ленка - жена Козлевича и тоже расспрашивала про тебя. Они собираются тебе звонить. У них скоро концерт и они тебя ждут. Так что все тебя помнят и любят. А мы с мамой - так до слез.

Конечно, мы с мамой очень ждали тебя на Новый год и продолжаем ждать. Но если почему-либо это сорвется, надо воспринять это мужественно. Потому что обстоятельства этого требуют. По-настоящему жизнь устроена так, что, когда в ней что-либо происходит не по-твоему, необходимо находить в себе силы не впадать в истерику, а сохранять выдержку. Если б были деньги, мама сама прилетела бы на Новый год к тебе. И не только на Новый год. А если б денег было еще больше, то и я прилетел бы. А если б совсем было много, мы бы просто жили рядом с тобой в Париже. Потому что мало кто в жизни нам нужен как ты. А скорее всего как ты - никто. И еще. Сейчас, если б была возможность, даже я бросил бы Россию и приехал к тебе, потому что я потерял надежду. И теперь единственная наша надежда - это ты. Увидеть бы, что ты в порядке, что ты встала на ноги, и спокойно умереть.

Потому что хорошо жить, когда видишь, что жизнь тебе поддается. Сопротивляется-сопротивляется, но все-таки поддается. И это обязательно надо ценить. Вот у нас нет денег, а ты все-таки поступила в Сорбонну. Все-таки у тебя оказалась там бабушка и Катрин, и, несмотря на неблагоприятные обстоятельства, ты можешь учиться там, где ты бы училась и при благоприятных обстоятельствах. Все остальное - мелочи. Хоть и, временами, мучительные, но мелочи. И вот это надо ценить. А когда мама, вся такая умная и трудолюбивая, не может найти себе работы, хотя мало кто способен работать как она - вот это и есть, когда жизнь не поддается. И тут есть от чего придти в отчаяние. А когда жизнь не поддается, может, совсем неплохо умереть и, как римские патриции, не просить у этой жизни пощады, но выпить вина с ядом, и с достоинством, как говорили прежде, отойти в мир иной. Вот так вот - я всего лишился, но ни перед кем не унизился. И все это было бы замечательно, если бы человек не имел близких и любимых. Потому что ради себя унижаться не стоит, но ради родимых и близких - стоит. Ради тебя я унижусь, не задумываясь. И я тебе очень благодарен за то, что ты есть. Что я не могу поступить хоть и красиво, но глупо. Что я вынужден быть христианином и прожить эту жизнь до конца, если не ради себя, то ради тебя, чтобы не подвести тебя, чтобы не нанести тебе непоправимой раны.

И здесь очень важно, что, если жизнь поддается тебе, чтобы ты это сумела развить независимо от того, что происходит у нас. Потому что, когда станет получаться у нас, а такое все же может случиться, хотя пока что верится с трудом, у тебя могут возникнуть проблемы, и тогда нам надо будет поддержать тебя, как сейчас ты поддерживаешь нас. А то, если мы все вместе впадем в уныние, то разве только бабушка Геня и Биби-джон смогут нас встряхнуть и привести в чувство, хотя и им самим совсем не сладко. На какие средства и как живут твои бабушки и дедушка в Душанбе - мы совсем не представляем.

Вот бабушка Геня, когда уезжала, все думали, что она делает глупость. И вообще манера говорить и поступать у нее легкомысленная, поэтому никто не понимает, что у нее по-своему устроенная интуиция. И когда бабушка Геня уезжала - у Биби-джон было все в порядке и она высказала бабушке Гене несколько неприятных вещей, от чего они, разумеется, поссорились. А теперь оказывается бабушка Геня поступила очень дальновидно и ответственно. И пусть она живет не шикарно, но не бедствует и даже помогает нам. И если у ее внучки хватит терпения выучиться в Сорбонне, ей будет чем гордиться в этой жизни.

А то, что они, бабушка и биби, говорят каждая по отдельности о нас с мамой неприятные вещи, так это надо понимать. Представь себе, вот сейчас ты нас очень любишь, а потом наступит такое время, когда ты полюбишь другого человека и он станет для тебя важнее нас. И так будет, так обязательно должно быть. Так правильно. Но маме будет обидно, что ее сладенькая беленькая толстенькая доченька любит какого-то чужого дурака и он важнее для нее ее самой. Может наша мама тоже не очень сильно будет его любить.

Поэтому важно, что бабушка и биби любят тебя, причем любят по-настоящему, до полной самоотдачи, а говорят всякие не очень умные вещи от того, что люди периодически расстраиваются из-за непрерывных сложностей жизни и от отчаяния придумывают себе всякие причины, почему эти сложности все возникают и возникают, хотя все эти причины, на самом деле, к этим сложностям никакого отношения не имеют. А возникают сложности просто потому, что они не могут не возникать. Просто так устроена жизнь - и это одна единственная причина, а никаких других нет, и никто в этом не виноват, даже человек сам.

И взрослость человека - не впадать сразу от всего этого в истерику, а попробовать пропустить мимо ушей то, что не имеет никакого отношения к действительному положению вещей. Реагировать не на слова, а на поступки. Подумать - то, что говорит человек, это имеет какие-либо практически последствия или у него просто разыгрались нервы. И главное сдерживать собственные нервы.

Мне, конечно же, очень приятно, что ты прочла мой роман и он тебе понравился. Но, к сожалению, этого недостаточно. Я бы предпочел, чтобы он не понравился тебе, но понравился миллионам. Тогда каждый из них купил бы себе по экземпляру и мы заработали бы денег. Тогда мы могли бы быть вместе. А быть вместе важнее всяких романов. Ты важней всего, что бы я ни написал. Но ты сейчас очень далеко и мы - твои родители - ничего не можем для тебя сделать. Это очень горько.

Когда я кончил письмо, на следующий день позвонила Ирена и сказала, что у Рамаза в Тбилиси умерла мама. Она упала на рынке и у нее случился перелом шейки бедра, а на операционном столе она не вышла из наркоза. Вот такие неожиданные вещи случаются в жизни. Лечили ее от одного, а умерла она от другого. Такая у нас дисциплина. И я снова понял, как это хорошо получилось, что наша бабушка Геня уехала заграницу. Что живи она здесь, ее уже не было бы в живых при ее нынешнем пис-мейкере на сердце, а так она жива и нас очень любит и очень нам помогает. Поэтому научись не обращать внимания на досадные глупости и помнить о главном. Когда я был уже здоровым женатым балбесом (еще до мамы), умерла моя бабушка, и мы с моей бывшей женой приехали на похороны в Баку. А после похорон, на следующий день стали приходить мои школьные друзья и мы скопились в комнате у Зины. Принесли выпивку. Моя первая жена очень любила компании. Ее было хлебом не корми, а лишь бы повыступать на людях. И незаметно начались шутки, смех. Тогда шокированная Зина вошла в комнату и сказала, что все должны уйти, так как в доме покойника на следующий день после похорон смеяться рановато. А я взъерепенился и сказал, что если уйдут мои друзья, то уйду и я. В общем все сказали друг другу крепкие слова, а когда я уходил, мой дед стоял в дверях и в глазах у него были слезы. Больше я его не видел. В следующий раз я приехал только на его похороны. И так я не успел у него попросить прощения. И до сих пор не могу себе этого простить. А был он очень изящный, красивый и мягкий человек. И больше такого деда у меня нет и не будет. Поэтому я хотел бы, чтоб у тебя так не случилось ни с бабушкой, ни с Биби-джон, ни с Бобо и ни с Она-джон. Недостаточно любить тех, кого тебе легко любить и хочется любить. Надо еще любить тех, кто заслуживает твоей любви. А значит уметь прощать, вовремя останавливаться в словесных баталиях и обходить опасные места. Это нормально. Это "жижинь".

"Жижинь" придавила и нашего Джончика. Они рассорились и расстались с Катей окончательно и Джон вернулся в Сан-Франциско. Он совершенно подавлен, особенно из-за Сашеньки, которую очень любит, разумеется, и которая больше времени проводила с ним, чем с Катей. Он сам подобрал ей беби-ситера, какую-то женщину, и только потом уехал. Что теперь с ним - не знаю. Такая штука жизнь. А мы вместе и любим друга. Вместе, несмотря на то, что ты далеко. Потому что всеми душевными силами мы с мамой рядом с тобой. Мы тебя очень любим и все время о тебе помним и говорим. Смотрим на твои фотографии в разных частях нашей квартиры и сюсюкаем.

И вот вообрази себе двух твоих сюсюкающих родителей, которые смотрят на твои фотографии и говорят другу другу всякие глупые вещи, например такие: смотри какая у нас сладенькая толстенькая любименькая умненькая красивенькая толстышка-глупышка, пампушка-тримпампушка, жирячка-толстячка, Кутечка-Шмутечка. Вот это все, чем мы сейчас заняты и что самое главное сейчас в нашей жизни.

Целую тебя. Твой отец.

Здравствуй моя дорогая любимая самая нужная мне на свете доченька!

Сегодня поздний вечер. Зима кончилась и уже прошла половина марта. Но напоследок зима решила оставить по себе отчетливую память и за пару дней выпало две месячные нормы снега. Потом он стал таять и сделалось ужасно скользко. Перед работой я вышел во двор, откопал мамину машину, отчистил ее от снега. Но потом, когда мама собралась на ней уезжать, она не смогла сдвинуться с места, как тогда, когда ты была на каникулах в Москве. В это время я уже ушел на работу, а во дворе не было никого, чтобы маму толкнуть. И мама отправилась пешком.

А пошла она на улицу Воровского. Там у нее было рандеву по поводу работы. Маме позвонили из рекрутинговой компании, куда она посылала свое резюме еще в ноябре. Тогда от них не было ни слуху, ни духу. А тут они вытащили мамино резюме из какой-то жопы и позвонили ей.

Они начали подыскивать директора для французской фирмы "Мезон дю шоколя" и мамино резюме им подошло. Но они предложат французской фирме 15 кандидатур. Так что маме надо победить в конкурсе 15 человек на место. Это как экзамены в институт. Вот маму и вызвали на собеседование. Результат будет известен недели через две-три. Мы не очень надеемся, хотя нам это очень нужно.

Самое привлекательное, что до начала работы того, кого они отберут, поедет в Париж на полгода на учебу. Вот было бы здорово. Вы бы с мамой пожили в Париже вместе. Хотя какому идиоту пришло в голову открывать в Москве "Мезон дю шоколя" - трудно себе представить. Да еще обязательно на Тверской. Это надо наторговать шоколадом на миллион долларов в год. А кто будет покупать шоколад ценой 90 долларов за килограмм?

Я немножко волнуюсь за тебя. Мы, может быть, взвалили на тебя непосильную нагрузку. Ты и работаешь, и учишься. Я даже не знаю, по силам ли это тебе. Я вот стал работать и каждый вечер валюсь с ног. А как там ты? Тебе ведь нужно еще заниматься - получается ли это у тебя?

Мы с мамой очень волнуемся по поводу того, что, может быть, ты боишься нас огорчить и пытаешься сделать то, что практически сделать не можешь. Не нужно брать себе в голову, что мы умрем. если ты бросишь Сорбонну или завалишь сессию. Не надо бояться сказать нам, я больше не могу или у меня не получается. Черт с ним! Ты для нас важнее всего - важнее твоей учебы, дороже понтов и дороже денег. Не получается - значит не получается. Человек не может сделать больше, чем он может.

Конечно. надо прикладывать усилия. И ты ведь прикладываешь. Ты и так герой, что сумела взять себя в руки и остаться в Париже, хотя хотела все бросить и приехать домой.

Ты и так умница, что сумела перебороть себя и найти взаимопонимание с бабушкой. И если у тебя не получилось учиться - не важно.

А то, когда мы спросили тебя про сессию, ты была расстроена своими оценками. И мы с мамой стали думать, что, может быть. ты боишься нас огорчить, и скрываешь что-нибудь - например, что у тебя хвосты. Это не страшно. Хвосты или не хвосты. Беременна ты или какие другие проблемы - мы для того и родители, чтобы разделить их с тобой. Чтобы поддержать и помочь тебе. А не для того, чтобы орать - никудышная дочка, ничего не умеешь, тупица и т.д.

Будешь ты учиться в Сорбонне или не будешь - ты для нас самая лучшая и самая любимая в мире. Главное, что ты любишь нас, а мы любим тебя. все остальное - мелочи.

Я вот зарабатываю 700 долларов в месяц. Худо-бедно, но мы сможем на них прожить. Можно жить бедно. но все равно быть друг другу нужными.

Поэтому. если у тебя что-нибудь не получается, не расстраивайся и не бойся нам все открыто говорить. Тебя так будет легче. А то ты там будешь чего-нибудь бояться и от страха свихнешься. А это совершенно лишнее.

Я уверен, что ты очень умная, очень славная девочка. Учиться получается не у всех. Это не значит, что кто-то глупее других. Ван-Гог не мог нарисовать как следует гипсовую модель ноги, зато был супергениальным художником. А множество балбесов, которые прилежно и умело рисовали в классах гипсовую ногу, сгинули в безвестности и никому не нужны.

И нам даже не нужно. чтоб ты была Ван-Гогом. Нам просто нужна ты. Ты сделала определенную работу. Ты победила себя и сумела остаться в Париже, хотя этого не хотела. Сумела вернуться в Париж с каникул из Москвы. Это уже победа. Не обязательно одерживать все победы сразу. Уже эти победы - это тоже хорошо.

Жизнь устроена сложно, у нее много вариантов и не надо себя заранее по первому попавшемуся поводу хоронить. Ты нам очень нужна здоровенькой, толстенькой, жизнерадостной. Ты и так уже чересчур умная. Ты прочла третий том "Капитала" Маркса, а я его не читал.

Конечно, это не значит, что ты должна сложить ручки и ничего не делать. Делай то, что можешь. Насколько у тебя получается. Не надо перенапрягаться. Бездельничать, конечно, тоже не нужно. Попробуй справиться с трудностями. если у тебя получиться, мы вместе с тобой порадуемся. А если не выйдет, мы вместе с тобой будем искать утешение. И никто тебя не будет упрекать.

Целую тебя миллион раз. Поцелуй пожалуйста мою героическую мамочку - я пока не могу это сделать. Постарайся все-таки побольше заниматься, если у тебя это выйдет.

Целую. целую, целую, целую. Твой папа.