(Подборка стихов из журнала "Дыхание". №2 1997-98)

* * *

Что мне ждать от тебя, городище, лежащий в грязи?
Вертолет, как столовая ложка, по небу колотит.
И останкинский шпиль тошнотворный, как мшистый колодец,
замышляет упасть, и уже его крен на мази.

Разве тридцать серебряных денежек я заплатил
за осиновый мрак, за тенистые долы Аида?
Ровно столько степей, загадав на орла, запустил
с этой легкой руки, я теперь исчезаю из виду.

Тяжесть в тяге моей. Только тяжесть смежает круги
колокольных твоих восхождений, и походя мнится,
будто сам ты сказал: “Помоги мне, господь, помоги...”
Вижу пурпурный плащ, пастухов, с пастухами – ослица.

Городище, похожий на тир, здесь сверяют судьбу!
Приютишь ли меня или вкось отшвырнешь рикошетом,
не найдя что сказать, ничего не теряя при этом.
Ты сидишь по-турецки и яблоко держишь на лбу!

 

* * *

Еще до взрыва вес, как водоем,
был заражен беспамятством, и тело
рубахами менялось с муравьем,
сбиваясь с муравьиного предела.

Еще до взрыва – свечи сожжены,
и в полплеча развернуто пространство;
там не было спины, как у Луны,
лишь на губах собачье постоянство.

Еще: до взрыва не было примет
иных, чем суховей, иных, чем тихо.
Он так прощен, что пропускает свет
и в кулаке горячая гречиха.

Зернился зной над рельсом и сверкал,
клубились сосны в быстром оперенье.
Я загляделся в тридевять зеркал.
Несовпаденье лиц и совпаденье.

Была за поцелуем простота.
За раздвоеньем – мельтешенье ножниц.
Дай бог, чтобы осталась пустота.
Я вижу в том последнюю возможность.

Хоть ты, апостол Петр, отвори
свою заледенелую калитку.
Куда запропастились звонари?
Кто даром небо дергает за нитку?

 

ЛИМАН

По колено в грязи мы веками бредем без оглядки,
и сосет эта хлябь, и живут ее мертвые хватки.
Здесь черты не провесть, и потешны мешочные гонки.
Словно трубы Господни, размножены жижей воронки.

Как и прежде, мой ангел, интимен твой сумрачный шелест,
как и прежде я буду носить тебе шкуры и вереск,
только все это – блажь, и накручено долгим лиманом,
по утрам – золотым, по ночам – как свирель, деревянным.

Пышут бархатным током стрекозы и хрупкие прутья,
на земле и на небе не путь, а одно перепутье.
В этой дохлой воде, что колышется, словно носилки,
не найти ни креста, ни моста, ни звезды, ни развилки.

Только камень, похожий на тучку, и оба похожи
на любую из точек вселенной, известной до дрожи.
Только вывих тяжелый, как спущенный мяч, панорамы,
только яма в земле или просто – отсутствие ямы.

 

ПТИЧКА

Вшит зингером в куб коммунальной квартиры,
    кенарь – мешочек пунктиров,
поддевка для чайной души!

Пирамидальные трели о киль заостряет, граня,
    и держит по вертикали
на клюве кулек огня – допрыгни до меня!

Любовник небес и жених –
    кенарь и человек –
встречаются взглядом, словно продернутым через мушку.

Метнув звуковое копье,
    ожидают его возврата, объятые обаяньем азарта:
придет ли царствие и чье?

Если гитару берет человек и пытается петь,
    птичка от смеха и муки
белыми лапами рвет клеть.

Что ей певец человечий, или все кроманьонец
    единый, как шов сварной на отводной трубе,
хоть и кормилец...

 

МИНУС-КОРАБЛЬ

От мрака я отделился, словно квакнула пакля,
сзади город истериков чернел в меловом спазме,
было жидкое солнце, пологое море пахло,
и возвращаясь в тело, я понял, что Боже спас мя.

Я помнил стычку на площади, свист и общие страсти,
торчал я нейтрально у игрового автомата,
где женщина на дисплее реальной была отчасти,
границу этой реальности сдвигала Шахерезада.

Я был рассеян, но помню тех, кто выпал из драки:
словно летя сквозь яблоню и коснуться пытаясь
яблок, – не удалось им выбрать одно, однако...
Плечеуглых грифонов формировалась стая.

А здесь – тишайшее море, как будто от анаши
глазные мышцы замедлились, – передай сигарету
горизонту спокойному, погоди, не спеши...
...от моллюска – корове, от идеи – предмету...

В горах шевелились изюмины дальних стад,
я брел побережьем, а память толкалась с тыла,
но в ритме исчезли рефлексия и надсад,
по временным промежуткам распределялась сила.

Все становилось тем, чем должно быть исконно:
маки в холмы цвета хаки врывались, как телепомехи,
ослик с очами мушиными воображал Платона,
море казалось отъявленным, а не прозрачным, неким!

Точное море! В колечках миллиона мензурок.
Скала – неотъемлема от. Водя – обязательна для.
Через пылинку случайную намертво их связуя,
надобность их пылала, но... не было корабля.

Я видел стрелочки связей и все сугубые скрепы,
на заднем плане изъян – он силу в себя вбирал –
вплоть до запаха нефти, до характерного скрипа,
белее укола камфары зиял минус-корабль.

Он насаждал – отсутствием, он диктовал – виды
видам, а если б кто глянул в него разок,
сразу бы зацепился, словно за фильтр из ваты,
и спросонок вошел бы в растянутый диапазон.

Минус-корабль, цветом вакуума блуждая,
на деле терся на месте, пришвартован к нулю.
В растянутом диапазоне на боку запятая...
И я подкрался поближе к властительному кораблю.

Таял минус-корабль. Я слышал восточный звук.
Вдали на дутаре вел мелодию скрытый гений,
лекально скользя, она умножалась и вдруг,
нацеленная в абсолют, сворачивала в апогее.

Ко дну шел минус-корабль, как на столе арак.
Новый центр пустоты плел предо мной дутар.
На хариусе веселом к нему я подплыл – пора! –
сосредоточился и перешагнул туда...

 

УДОДЫ И АКТРИСЫ

В саду оказались удоды,
как в лампе торчат электроды,
и сразу ответила ты:
– Их два, но условно удобно
их равными принять пяти.

Два видят себя и другого,
их четверо для птицелова,
но слева садится еще,
и кроме плюмажа и клюва
он воздухом весь замещен.

Как строится самолет,
с учетом фигурки пилота,
так строится небосвод
с учетом фигурки удода,
и это наш пятый удод.

И в нос говоря бесподобно,
– Нас трое, что в общем удодно,
ты – Гамлет, и Я и Оно.
Быть или... потом – как угодно...
Я вспомнил иное кино.

Экспресс. В коридоре актриса
глядится в немое окно,
вся трейнинг она и аскеза,
а мне это все равно,
а ей это до зарезу.

За окнами ныло болото,
бурея, как злая банкнота,
златых испарение стрел,
сновало подобье удода,
пульсировал дальний предел.

Трясина – провисшая сетка.
Был виден, как через ракетку,
удода летящий волан,
нацеленный на соседку
и отраженный в туман.

Туда и сюда. И оттуда.
Пример бадмингтона. Финты.
По мере летанья удода
актриса меняла черты:

как будто в трех разных кабинках,
кобета в трех разных ботинках –
неостановимый портрет –
босая, в ботфортах, с бутылкой
и без, существует и – нет,

гола и с хвостом на заколку,
“под нуль” и в овце наизнанку,
лицо, как лассо на мираж,
навстречу летит и вдогонку.
Совпала и вышла в тираж.

Так множился облик актрисин
и был во весь дух независим,
как от телескопа – звезда,
удод, он сказал мне тогда:

так схожи и ваши порывы,
как эти актрисы, когда вы
пытаетесь правильно счесть
удодов, срывающих сливы.
Их пятеро или...? – Бог весть!

 

* * *

Между поэтом и музой есть солнечный тяж –
капельницею пространства шумящий едва, –
чем убыстренней поэт погружается в раж,
женская в нем безусловней свистит голова.

Сразу вареный ботинок сползает с ноги –
так не привычен размер этих нервных лодыг,
женщина в мальвах дареные ест пироги,
по небу ходит колесный и лысый мужик.