Василий Чепелев

Сочинение на двойку

1(2)

   Из окна моей кухни виден, белеет под солнцем, о котором у нас на Урале вообще-то давно уже все забыли, забор из советского еще железобетона; за ним анатомически симметричным скелетом возвышается остов недостроенного здания того же в точности происхождения, материала, оттенка: в небо торчат — типа летят к горизонту — ребра арматуры; подразделяют несуществующее здание на несуществующие этажи длинные трубчатые кости горизонтально лежащих бетонных плит; связывает эти самые пустоты этажей одинокая лестница, аккуратно ведущая из пропасти в пропасть — сегодня острая, зубчатая тень одной из балок делит лестницу точной диагональю пополам; чуть левее лестницы встречает умиляющийся мой глаз единственная установленная вертикально плита — стена — да еще аж с дверным проемом, сквозь который безусловно видно золото осенней листвы — кажется, что берез, а на самом деле мимикрировавших под них по сезону тополей из серии "а тебе, лысый, я телефон не скажу". За этим всем вышеописанным — строением-скелетом, тополями — заканчивается Екатеринбург и начинается тайга пьяных пригородных поселков, железнодорожных площадок, вымощенных бутылочным стеклом, приветливых незабытых кладбищ.
   Периферийней некуда, провинциальнее нельзя.
   Литературное пространство1 в непосредственной близости от меня видится мне - привидится же такое - до сих пор всякий раз с некоторым разочарованием. (В предложении этом явно что-то не в порядке, не даром председатель одного из наших - я до сих пор путаюсь, какой - какой - союзов писателей Арсен Борисович Титов после прочтения всего лишь нескольких страниц моей повести вдохновился на статью об отсутствии внимания к языку у молодых, с позволения сказать, литераторов.)
   Во-первых - литературное пространство Екатеринбурга2 как говорила мама одного моего друга, переехавшего, вскоре, кстати, в Москву, о своей кухне - узко мне в плечах.
   С детства я, как все, хотел быть писателем. Это теперь, как где-то писала Ольга Александровна Славникова, "писатели воспринимаются публикой, как банда "кроликов, слонов и алкоголиков", делящих премии и пьющих на фуршетах".    Шестилетний сын моего приятеля - кстати, одного из лучших, бесспорно, авторов нашего региона - во время вступительного собеседования перед школой на вопрос "Чем дикие животные отличаются от домашних?" ответил - "Они едят падаль".
   Очень хочется блинчиков с икрой, буженинки; пройтись вилкой по тарелочке рыбного ассорти - так причем, чтобы на один зубец случайно наткнулась украшавшая съедобную экибану маслинка. Сырку dorblu, что ли; якитори; какого-нибудь еще говна; коньячку и типа того. Это я пишу наверное потому, что все мои подруги помешались на диетах.
   Мне представляется, говоря официально, очевидным то, что литературная жизнь Екатеринбурга3 более чем насыщена. Здесь - у нас - существуют ее все формальные признаки: толстый журнал, активные издательства, многие из которых производят полиграфически и содержательно очень достойные книжки; несколько литературных объединений и клубов; и - главное - значительное количество неплохих писателей, как по мере сил известных и публикуемых в столицах, так и пока без этого в силу разных причин обходящихся.
   Во-вторых - литературное пространство Екатеринбурга™ в целом - действия отдельных людей ничего изменить не могут - довольно апатично и разве что в гробу хотело бы видеть кого бы то ни было. Извиняюсь за дурацкую, с двойным дном, формулировку, но ничего зачеркивать не стану.
   На Урале внимательны к начинающим и ко всему новому, действительно. Примеров даже только последнего времени не счесть.
   В апреле 2001 года под Нижним Тагилом прошел, например, Всеуральский съезд молодых писателей, организованный совместно обоими писательскими союзами. На съезд, безусловно, были потрачены хорошие средства, собрали авторов сразу нескольких поколений, причем примерно половина, как водится, канала за молодых, остальные числились мэтрами - руководителями семинаров и просто гостями на предмет выпить.
   Самыми ярким открытиями съезда для меня стали:
   1) Наталия Санникова - по-человечески и по-поэтически (слово попа здесь слышится случайно). Блестящая баллада "Ему было где-то три с половиной...". Ее (не балладу, а поэта) скоро напечатает "Новый мир".
   2) Михаил Четыркин - не смотря на сороковник и почти взрослую дочь, один из самых крутых фриков, когда-либо мной встреченных. Его рассказ о реке блевотины с арбузными корками, кусками копченой колбасы и конфетными фантиками. Не даром патриоты рекомендовали Мишу в свой союз.
   3) Некий, кажется, Денисов, руководитель писательской организации Ханты-Мансийского округа, один из мастеров семинара поэзии, заявивший - увезу тебя я в тундру - что не читал Бродского.
   И многие другие.
   А недавно в Доме Работников Искусств (ДРИ) Екатеринбурга проходила презентация новой книги поэта, которого можно, как и всех нас, по-разному оценивать, но который точно-точно - один из самых значительных и - как мне казалось - известных, и - как мне казалось - интересных поэтов России в целом и нашего региона в частности. Кроме того, он - видный организатор литературы. Речь о Виталии Кальпиди. Вечер, как и следовало ожидать, собрал немаленькую аудиторию. Тем временем человек пятнадцать ветеранов уральского литературного цеха, периодически выходя покурить (набрал вот сначала с опечаткой - "поурить" и в очередной раз поразился метафизической мощи литературы - ведь на втором этаже ДРИ наконец-то открыли сортир, еще весной он был чуть не опечатан) в фойе, где собиралась публика, из кабинета своего начальника, ненадолго покидая скромный фуршет по поводу вручения кому-то из них Премии им. Николая Кузнецова (типа разведчик), перебрасывались друг с дружкой репликами: "У них тут презента-ация какая-то..." Один спросил меня — что происходит? Я ответил — презентация Кальпиди. Опытный поэт удивился: "Кто такая Кальпиди?" Почти никто из ветеранов на чтение в зал не зашел — литературный процесс требовал их присутствия в другом месте. Упомянутый выше персонаж Денисов тоже выходил в фойе. Я к тому моменту выпил пару бутылок пива, и очень хотел спросить, почитал ли он Бродского за прошедшие полгода, но сдержался и спросил вместо этого у молодого перспективного Димы Теткина, из какой ткани у него пошиты штаны.
   Бродский, кстати, в одном из интервью Соломону Волкову высказался в том смысле, что окраина, провинция — это всегда скорее начало чего-то, нежели напротив.
И действительно, здесь легче чувствовать себя начинающим (как, впрочем и корифее). Лично я постоянно вот уже долгое время испытываю ощущение неизбежности грядущих значительных перемен, развития какого-то нынешних обстоятельств — из-за неосвоенности мной огромного жизненного — поэтического, географического, какого угодно — опыта.
   На днях одна медсестра заявила мне, что вот уже неделю добровольно перечитывает "Евгения Онегина". "Не все так плохо," - подумал было я. Но справедливо себя думающего тут же одернул: "Мало ли извращенцев - она и работает за пятьсот рублей в месяц. "
   
2(1)

   Обозначенное организаторами в качестве одного из обоснований темы конференции перемещение поэзии на периферию социума вряд ли может быть кем-то аргументировано подвергнуто сомнению. Причины происходящего настолько неконкретны и тотальны, настолько при этом смутно-очевидны и захватаны разной степени чистоты руками, что говорить впрямую о них - причинах - очень рискованно и глупо. Разве что - чуть ниже.
   И тем не менее, даже благоразумно не выясняя, в чем, так сказать, корень зла (прошу прощения), а скромно и субъективно констатируя, в ходе сколько-нибудь серьезного разговора трудно обойтись совсем без банальностей. Эта ситуация мне напоминает обязательные распасы в начале преферансной партии - так же неизбежна, так же необходимо обойтись наименьшим количеством взяток ( в тексте - определений), так же неумолимо растет "гора", а поля для вистов тем временем пустуют.
   Короче - общеизвестно, что основным отличием человеческого мозга является наличие структур, позволяющих венцу эволюции владеть речью - то есть печкой, от которой пляшет человеческая психика, служит так называемая вторая сигнальная система, обусловливающая человеческое говорение, письмо и способность к их восприятию.
   Таким образом (пропуская много очевидных "взяток"), казалось бы, литературе, как безальтернативной структурированной, фиксируемой форме существования соли всего человеческого в человеке - а именно языка, речи - и поэзии в частности, как литературной одновременно вершине и первооснове, должно отводиться место центральное, в том числе и неподалеку от тишины академических коридоров, от белых рубашек банков и фондовых бирж, от постоянно включенных суетливых телекамер, от негаснущих окон сильных мира сего... В общем - место литературы как видимой пресловутому обычному человеку части айсберга, состоящей из готового продукта, безусловно, конкретно, в центре, в столицах.
   Основная же часть литературы — то бишь писание, сочинение, составление, чтение и анализ текстов ограничений в этом смысле не имеет и в них не нуждается. ( Я стремительно лезу в "гору".) Исходно она атопографична, асоциальна, имморальна и т.д. При этом в литературе, в поэзии нет почти ничего сверхкакого-нибудь. Расхожее мнение о творении стихов, как о чем-то практически божественном, когда метафора, аллитерация или рифма, рождаясь, чудесным образом изменяют, перевоплощают реальные вещи, людей и в итоге типа жизнь — это мнение, на мой взгляд, является чем угодно от лести до оправдания, но только не истиной. При желании можно лишь говорить о некой не вполне объяснимой природе способностей того или иного человека к писанию, но только и всего. Слово, рифма, звук способны всерьез изменить реальный мир, это бесспорно. Но только как раз потому, что на самом деле куда его реальнее, что на самом деле несут в себе огромное количество человеческого — но не божественного и не чудесного. Это ежику понятно.
    Таким образом, практически оставляя за скобками в силу очевидности целого ряда позиций проблему географической провинциализации как таковую, кажется необходимым сказать пару слов на счет проблемы центра и периферии внутрилитературных, внутрипоэтических, оказывающей куда большее, на мой взгляд влияние на социальный статус каждого писателя или произведения, чем сугубая топография места его жительства/работы/рождения/написания.
    Те несколько центров и периферий-провинций-границ, о которых пойдет речь ниже — наверняка не в первую очередь имелись в виду организаторами конференции, но мне кажутся более не то чтобы важными, а актуальными. Прошу прощения за повторы.
    Как известно, в стихотворении семантический, а то и встречающийся нередко дидактический посыл как бы подтачивает — говоря штампом — фундамент текста — посылпротивоположный, поэтический, приближая зачастую неизбежный момент сползания стиха с абсолютной вершины мира, на которой тот оказывается автоматически с рождением первой строчки - сначала куда-то к ее подножию, а затем на пресловутую окраину, на периферию. Потоки семантики могут попросту переместить текст за границу литературы, словно бы выселяя за городскую черту. В подобной провинциализации, в такой маргинализации поэзии нет ничего нового, она стара, как возможность скоропостижно скончаться. Здесь, на этой окраине не начинается ничего, это убежище для старости текста, пансионат для литературных инвалидов.
   При этом нам всем доводилось сталкиваться с вариантом переноса автором своего собственного, порой даже достойного внимания, чувствуемого, индивидуального центра куда-то на бросающую в глаза пыль утверждений обочину. Такой автор, в сущности безобидный из-за его интеллектуальной, физической и потенциальной скудости, тем не менее обычно изрядно раздражает. Его много, его плохо, он и его тексты вызывают у приличных людей морскую болезнь и пароксизмы вежливости.
   Осознанное или нет, подчеркиваемое или само собой бьющее в лоб читателя, как стоящие у дверей лыжи - входящего, возведение во главу угла высказывания и одновременно снижение внимания к этого высказывания структуре отдаляет текст от безоговорочной естественной цели поэзии - так сказать, обоснования одушевленности языка. Яростное обоснование этой очевидной данности, казалось бы ненужное и даже глупое, является непреложным, словно движение каких-нибудь заряженных частиц и как раз и делает хорошие стихи настоящими как сама жизнь, и задает им ускорение в центре ее (жизни) турбулентного потока.
Самое смешное - зачастую тексты с противоположной - смысловой, высказывательной - парадигмой обретают большую социальную значимость, удобно устраиваясь опять же в центре - общественного внимания, городов и стран.
   А тем временем хаотические вектора всеобщей ограниченности, глупости, спешки и спеси инициируют возникновение и дальнейшее существование эктопических очагов реального центра на формальных окраинах.